Чонгук откинулся на спинку кресла и нахмурился.

Он не сразу задал следующий вопрос. Внутри складывалась версия, однако она не обязательно была верной: Намджун и вправду мог происходить из семьи, которой часы когда-то подарили, мог годами следить за тем, как они переходили из рук в руки, и считать нынешних владельцев людьми, присвоившими чужое. Однако ни семейная история, ни накопленная обида пока не объясняли главного — зачем ему было убивать Джисопа.

Чонгук скользнул взглядом по неподвижным ладоням дворецкого и только затем уточнил:

— Чем вы можете это подтвердить?

— Сохранились письма, — ответил Намджун. — Переписка между главами семей, запись о передаче и фотография, сделанная вскоре после того, как часы привезли в наш дом. Семья, изготовившая Lune Noire, никогда не продавала их нам и не оставляла на хранение. Это был подарок. Позже, когда часы исчезли, объявили, что предмет якобы вернулся к законным владельцам.

Последние слова прозвучали жестче остальных, и впервые за выученной сдержанностью Намджуна Чонгук услышал не осторожность наемного работника, а злость человека, выросшего с чужим преступлением, которое его семья десятилетиями называла утратой.

Намджун рассказал, что часы пропали между двумя войнами, когда дом его прадеда опустел после похорон и часть прислуги распустили; замок на шкафу не взломали, другие ценности остались нетронутыми, исчезла только Lune Noire вместе с футляром и письмами, подтверждавшими передачу. Позднее документы нашлись у дальнего родственника, а часы всплыли в европейской коллекции уже с иной историей происхождения.

— Значит, ваша семья знала, где они находятся, — произнес Чонгук.

— Не всегда. Но каждый раз, когда часы появлялись в каталоге или страховом реестре, кто-нибудь из нас узнавал об этом слишком поздно. Их продавали закрыто, передавали через посредников и снова прятали на годы.

Чонгук опустил взгляд на телефон, где мигала красная точка записи. Намджун искал часы не из любопытства и не собирался бороться за них на аукционе. Он понимал, что не сможет тягаться деньгами с гостями особняка, поэтому выбрал другой путь — устроился на должность, которая открывала перед ним нужные двери.

— Вы устроились сюда, чтобы забрать часы, — уверенно произнес Чонгук.

Намджун не возразил, и этого оказалось достаточно, чтобы версия перестала быть простой провокацией.

— Чтобы вернуть, — поправил он наконец.

— Разница существует только для вас, — отрезал Чонгук. — Для Юнги это было бы хищением. Вы получили доступ к дому под ложным предлогом, изучили распорядок хозяина и дождались аукциона, после которого часы могли снова исчезнуть на десятилетия. Вы не собирались позволить торгам состояться. Вам нужна была диверсия.

Намджун смотрел прямо, однако прежняя уверенность к нему так и не вернулась: у основания шеи забился пульс, а пальцы сильнее прижались к ткани брюк, сдерживая движение, которое могло выдать намерения.

— Я собирался забрать Lune Noire до полудня, — произнес он. — Но я не убивал Джисопа.

— Вы знали, что он тоже искал часы?

— До ужина — нет. После — заподозрил. Он слишком внимательно расспрашивал господина Мина о прежних владельцах и несколько раз смотрел на меня так, будто признал мою фамилию.

— Вы говорили с ним ночью?

Намджун втянул воздух, задержал его на мгновение и отвел взгляд к зеленой лампе.

— Нет, — ответил он.

— Почему вы не забрали часы раньше? — спросил Чонгук. — За два месяца в доме наверняка появлялись моменты, когда кабинет Юнги оставался без присмотра. Вы знали расположение комнат, распорядок хозяина и имели ключи. Если Lune Noire действительно принадлежит вашей семье, зачем ждать аукциона, когда вокруг соберутся гости, охрана и люди, готовые заплатить за них любую сумму?

Намджун не отвел взгляда, но напряжение в его плечах ослабло, как если бы этот вопрос не застал его врасплох, а наконец дал возможность объяснить то, что Чонгук до сих пор понимал неправильно.

— Потому что часов здесь не было, — произнес он. — Господин Мин хранил их в банковской ячейке. В доме находились только страховые документы, заключение эксперта и фотографии. Саму Lune Noire привезли сюда незадолго до приезда гостей, когда началась окончательная подготовка к аукциону.

— Когда именно? — Чонгук подался вперед, и поясница отозвалась тупым напряжением, которое он подавил, не меняя положения.

— Позавчера вечером, — ответил Намджун. — Их доставил представитель банка вместе с господином Мином. Футляр сразу отнесли в кабинет. До этого я ни разу не видел часы в доме и не мог знать наверняка, действительно ли Юнги владеет оригиналом, а не только документами на него. Я ждал не потому, что боялся. Мне нечего было забирать.

Ответ объяснял промедление, но открывал другую сторону вопроса. Намджун устроился в дом задолго до появления часов и два месяца поддерживал чужой порядок, не имея гарантии, что предмет вообще окажется в пределах досягаемости. Значит, его план строился не на случайной возможности, а на точном знании: рано или поздно Юнги придется привезти Lune Noire перед торгами. Чонгук задержал взгляд на его лице.

— Вы знали дату аукциона еще до того, как пришли сюда, — произнес он. — Откуда?

— У меня есть осведомители.

— Ну разумеется, — Чонгук усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

Усмешка не смягчила напряжения, только ненадолго выпустила его наружу, как пар из слишком плотно закрытого клапана. Чонгук уже представлял, каким окажется следующий ответ: имена Намджун не назовет, способ получения сведений объяснит расплывчато, а любое давление лишь заставит его снова спрятаться за безупречными формулировками дворецкого.

Осведомители могли существовать, однако пока оставались удобной ширмой, за которой помещалось что угодно — знакомый в банке, человек из аукционного дома, один из приглашенных гостей или сам Юнги, неосторожно поделившийся планами с тем, кого считал преданным служащим. Сухён или Минхо.

— Их имена вы, конечно, не назовете, — произнес Чонгук, наблюдая, как Намджун выпрямил спину, будто приготовился выдержать очередной удар. — Но я все равно проверю, кто знал о продаже до официального объявления, кто получил доступ к банковским документам и каким образом вы оказались в этом доме именно за два месяца до торгов. Семейная история объясняет ваш интерес к часам, но не дает вам права скрывать то, что произошло этой ночью.

— Я рассказал достаточно, — отозвался Намджун, и в его голосе вновь проступила сухая сдержанность, только теперь за этими словами Чонгук услышал усталость человека, который слишком долго отстаивал одну версию прошлого и со временем перестал замечать, где заканчивается осторожность и начинается ложь.

— Нет, — Чонгук опустил ладонь на телефон и остановил запись, однако не отвел взгляда от сидевшего напротив мужчины. — Вы рассказали ровно столько, сколько посчитали безопасным. Вы признали, что проникли в дом ради Lune Noire, подтвердили намерение забрать их до аукциона и солгали, когда я спросил о ночном разговоре с Джисопом. Пока этого достаточно, чтобы вы оставались одним из главных подозреваемых. Не покидайте особняк, не приближайтесь к кабинету Юнги и не пытайтесь предупредить своих осведомителей. Следующий разговор окажется гораздо короче, если я узнаю, что вы снова решили распоряжаться фактами по своему усмотрению.

Намджун поднялся без возражений, разгладил ладонью брюки и уже направился к двери, когда раздался негромкий, но уверенный стук. Напряжение между лопатками у Чонгука усилилось еще до того, как дверь приоткрылась и в библиотеке появился Тэхён. Он сперва посмотрел на Намджуна, затем на телефон рядом с Чонгуком и вошел с видом, будто прекрасно понимал, что прервал допрос, но считал причину своего появления достаточно важной, чтобы не извиняться.

Намджун на мгновение задержался у двери, и Чонгуку показалось, что тот собирается спросить, зачем Тэхён вмешался. Однако дворецкий лишь коротко кивнул без привычной почтительности и без желания продолжать разговор.

Он протиснулся мимо Тэхёна, не задев его плечом, хотя узкий проем почти не оставлял для этого возможности, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Замок щелкнул негромко, но вместе с этим звуком из библиотеки ушло прежнее напряжение, оставив после себя лишь запах старой бумаги, тепло лампы и вопросы, которые Чонгук еще не успел привести в порядок.

Тэхён ничего не сказал. Он задержался у двери, дождался, пока шаги Намджуна стихнут в коридоре, повернул ключ в замке и направился к креслу с уверенностью, которая раздражала Чонгука настолько же, насколько отбивала желание его останавливать.

Каблуки размеренно простучали по паркету, и с каждым шагом фамилии и даты отступали все дальше, пока внимание Чонгука не сосредоточилось на приближавшемся Тэхёне и знакомом запахе парфюма.

— Ты запер дверь, — заметил Чонгук, однако голос прозвучал ниже, чем ему хотелось.

Он не успел выпрямиться или хотя бы убрать телефон со стола, когда Тэхён шагнул ближе, уперся коленом во внутреннюю сторону его бедра и без спешки раздвинул ему ноги, вынуждая освободить место.

Тэхён знал, что Чонгук мог остановить его одним жестом, и потому позволил себе встать между разведенных колен так близко, что ткань их одежды соприкоснулась, а тепло чужого тела пробилось сквозь рубашку и осело внизу живота тяжелым, мешающим думать напряжением.

Тэхён опустил ладонь на спинку кресла рядом с его плечом и задержал взгляд на лице Чонгука, будто пытался понять по одной напряженной челюсти, насколько далеко успело зайти расследование.

Близость мешала спрятаться за привычной сухостью: Чонгук ощущал тепло его бедер, слышал ровное дыхание и оттого особенно ясно понимал, как сильно устал удерживать в голове десятки несовпадающих показаний, среди которых каждое новое признание не проясняло картину, а лишь добавляло еще одну тень.

— Намджун сейчас главный подозреваемый, — произнес он наконец.

Брови Тэхёна приподнялись, а в уголке рта обозначилась короткая усмешка.

— Хочешь сказать, убийца — дворецкий?

— Я говорю о том, что он подозреваемый, — поправил Чонгук и приподнял подбородок, заставляя Тэхёна встретиться с ним взглядом. — У Намджуна есть мотив, свободный доступ по дому и причина скрывать правду о разговоре с Джисопом. Он устроился сюда ради часов, собирался забрать их до начала аукциона и до сих пор не называет человека, который заранее сообщил ему о продаже. Пока все это делает его главным подозреваемым.

Тэхён выслушал его до конца, не перебив ни разу, однако внимание его давно перестало принадлежать расследованию. Чонгук заметил это по тому, как чужой взгляд задерживался не на глазах, а ниже — на приоткрытых губах, на линии шеи, где под кожей бился пульс, на расстегнутой верхней пуговице рубашки.

В этом взгляде не осталось ни привычной насмешки, ни любопытства юриста, привыкшего искать слабость в чужих доводах; Тэхён смотрел голодно, с такой откровенной сосредоточенностью, что у Чонгука стянуло кожу на затылке, а вдох застрял в груди, едва успев коснуться легких.

— Ты вообще слышал, что я сказал? — спросил Чонгук, хотя ответ уже прочитал по едва заметному движению кадыка Тэхёна.

— Намджун солгал, хотел украсть часы и теперь возглавляет твой список подозреваемых, — безошибочно повторил тот, наклоняясь ближе. Его голос скользнул по лицу теплым дыханием, и от этой близости мысли Чонгука, еще мгновение назад выстроенные в строгую цепочку, начали расходиться, как строки, залитые водой. — Но убийцей ты его не называешь, потому что у тебя нет доказательств.

— Значит, слушал, — Чонгук попытался усмехнуться, однако губы дрогнули слишком слабо, а ладони на подлокотниках напряглись сильнее, когда Тэхён перенес вес вперед и пространство между ними сократилось до нескольких сантиметров.

— Я всегда тебя слушаю, — произнес Тэхён, снова опуская взгляд на губы Чонгука. Он задержался на них чуть дольше, чем позволяла невинная шутка. — Просто, когда ты так близко, мне трудно думать о расследовании.

Чонгук не ответил.

Тэхён выпрямился на несколько сантиметров, а затем поднял обе руки и уперся ладонями в спинку кресла по разным сторонам от головы Чонгука. Дерево тихо скрипнуло под его пальцами, и Чонгук оказался зажат между чужими руками и собственным нежеланием произнести хоть что-нибудь, что могло разрушить момент, к которому Тэхён вел их с тех пор, как повернул ключ в замке.

Тэхён наклонился прежде, чем Чонгук успел опомниться или вернуть себе рассудительность. Он просто преодолел оставшееся между ними расстояние и поцеловал его с жадностью, которую до сих пор позволял себе лишь во взгляде. Поцелуй получился настойчивым, почти сердитым, будто Тэхён хотел вернуть все минуты, проведенные рядом, пока ему приходилось слушать о чужих мотивах и притворяться, что его занимает только расследование.

Чонгук резко втянул воздух, но яснее от этого не стало: легкие наполнил знакомый запах, губы обожгло чужим теплом, и напряжение, которое он с самого утра держал под контролем, наконец вырвалось наружу.

Чонгук отпустил подлокотники и сжал пальцами ткань на бедрах Тэхёна, поначалу собираясь оттолкнуть его, но вместо этого притянул еще ближе и ответил на поцелуй с той же жадностью. Спинка кресла давила между лопаток, не оставляя пути к отступлению, однако Чонгук его и не искал: на несколько мучительно сладких мгновений ему стало безразлично, кто лгал, кому принадлежали часы и с кем Джисоп спорил прошлой ночью.

Тэхён оторвался лишь тогда, когда дыхания перестало хватать им обоим, но далеко не отстранился. Его губы остались у самого рта Чонгука, а тяжелый выдох коснулся разгоряченной кожи.

Чонгук поднял на него взгляд, чувствуя, как сердце бьется слишком сильно для человека, еще минуту назад рассуждавшего о главном подозреваемом, и понял по потемневшим глазам напротив, что Тэхён вовсе не считал этот поцелуй достаточным.

Чонгук провел языком по саднящей нижней губе, пытаясь успокоить дыхание, но этим лишь снова привлек внимание Тэхёна к своему рту. Чонгук заметил и этот взгляд, и ладони, все еще лежавшие по обе стороны от его головы: Тэхён не удерживал его силой, однако отгородил от остальной библиотеки вместе со всеми вопросами.

— Я скоро начну думать, что ты намеренно отвлекаешь меня от расследования, — произнес Чонгук, пытаясь придать голосу строгость. Однако после поцелуя тот заметно сел, и предупреждение прозвучало так, будто Чонгук и сам не собирался приводить его в исполнение.

На лице Тэхёна проступила лисья улыбка — хитрая и слишком довольная тем, насколько плохо Чонгуку удавалось скрывать собственную реакцию. Он склонил голову, рассматривая его из-под опущенных ресниц, а затем наклонился снова, но на этот раз остановился у самых губ, позволяя каждому слову коснуться их теплым дыханием.

— Я не отвлекаю, — возразил он с притворной невинностью. — Просто очень тяжело держаться, когда ты сидишь передо мной с таким серьезным лицом и рассуждаешь об убийстве, будто не замечаешь, что я нахожусь между твоих раздвинутых ног.

Чонгук почувствовал, как жар вновь поднялся по шее, и сильнее сжал пальцы на бедрах Тэхёна, наказывая его хотя бы этим давлением за самодовольство, которое уже собиралось развернуться в полноценную усмешку.

— Прекрасное оправдание для юриста, — пробормотал он. — Совершенно несостоятельное, но произнесено убедительно.

— Значит, у меня еще есть шанс тебя переубедить, — отозвался Тэхён и улыбнулся шире, окончательно выдавая, что расследование в эту минуту занимало его значительно меньше, чем возможность снова стереть с лица Чонгука остатки профессиональной невозмутимости. — Я бы взял тебя прямо здесь, но у меня нет с собой ни смазки, ни презерватива.

— Очень странно, что ты не носишь с собой набор джентльмена двадцать четыре часа в сутки. Выглядит подозрительно.

— Айщ, — Тэхён убрал одну руку со спинки кресла и наигранно прижал ладонь к сердцу. — Вот так ты благодаришь человека, который рискует репутацией ради твоего душевного равновесия?

— Моему душевному равновесию ничего не угрожало, пока ты не запер дверь и не полез ко мне целоваться.

— Неправда, — возразил Тэхён, мгновенно отбросив оскорбленный вид. Лисья улыбка вновь тронула его губы, а ладонь скользнула со своей груди на плечо Чонгука, будто ему требовалось убедиться, что тот все еще сидит перед ним. — Я вмешался вовремя.

— Ты называешь это вмешательством?

— Профессиональной поддержкой.

Чонгук тихо фыркнул и откинул голову на спинку кресла, но тем самым лишь сильнее открыл шею чужому взгляду. Взгляд Тэхёна сразу скользнул следом, и на его лице вновь появилось голодное внимание, которое уже не удавалось спрятать за шуткой.

— У юристов появилась новая профессиональная обязанность? — спросил Чонгук. — Мешать следователям работать?

— Только когда следователь слишком привлекательный и слишком упрямый, — без тени смущения ответил Тэхён. — Кроме того, ты сам не сказал мне остановиться.

— Я еще размышляю, считать ли это уликой против тебя.

— Тогда запиши в протокол, — Тэхён приблизился, но теперь не поцеловал, а лишь коснулся кончиком носа его виска. — Подозреваемый Ким Тэхён добровольно признается, что утратил самообладание в присутствии следователя Чон Чонгука. Мотив — непреодолимое влечение. Смягчающее обстоятельство — взаимность.

Чонгук повернул голову, и их лица снова оказались так близко, что улыбка Тэхёна коснулась уголка его губ.

— Взаимность еще придется доказать.

— Твои руки все еще лежат на моих бедрах.

Чонгук опустил глаза, словно только сейчас заметил собственные пальцы, сминавшие ткань брюк, однако убирать их не стал.

— Я предотвращаю побег подозреваемого.

— Тогда держи крепче, — шепнул Тэхён, и довольство в его голосе оказалось настолько откровенным, что Чонгук сжал пальцы сильнее прежде, чем успел решить, было это предупреждением или согласием.

Тэхён еще улыбался, когда Чонгук убрал руку с его бедра и выпрямился в кресле. Затем сам подался вперед, оставляя между ними все меньше пространства, и впервые за весь разговор увидел, как уверенность Тэхёна дала трещину: тот замер, не решаясь ни приблизиться, ни отстраниться, а с приоткрытых губ исчезла уже готовая сорваться насмешка.

Чонгук потянулся к его губам. Он ухватил Тэхёна за ворот рубашки, притянул к себе и поцеловал уже без осторожности, выплескивая в это свое раздражение от его самодовольства, накопившуюся усталость и желание доказать, что взаимность не нуждалась ни в протоколе, ни в дополнительных показаниях.

Поцелуй получился глубоким и жадным, но принадлежал уже ему: Чонгук задавал ритм, не позволял Тэхёну перехватить инициативу и чувствовал, как тот сначала застыл от неожиданности, а затем ответил с коротким выдохом, прозвучавшим между их губами почти как сорвавшийся стон.

Ладонь Тэхёна вернулась на спинку кресла, другая легла Чонгуку на затылок, однако на этот раз он не давил и не направлял, лишь удерживал рядом, словно боялся, что неожиданная уступка закончится так же быстро, как началась. Чонгук провел языком по его нижней губе, ощутил вкус кофе и знакомую сладость, от которой в животе снова стянулся тугой узел, а затем прикусил губу настолько, чтобы Тэхён перестал улыбаться и сильнее сжал пальцы в его волосах.

Оторвавшись, Чонгук не откинулся обратно. Он остался рядом, чувствуя на лице сбившееся дыхание Тэхёна, и несколько секунд рассматривал редкое выражение растерянности, которое тому не удалось спрятать за привычной лисьей хитростью.

— Считай взаимность доказанной, — произнес он, все еще удерживая Тэхёна за рубашку. — Но это не значит, что тебе разрешено мешать расследованию.

Тэхён моргнул, медленно облизнул покрасневшую губу и наконец вернул себе улыбку, хотя теперь она выглядела менее уверенной и значительно более голодной.

— После такого доказательства, следователь Чон, я готов признаться во всем, что ты захочешь.

— Этого признания мне пока достаточно, — ответил Чонгук, а затем уперся ладонями Тэхёну в грудь и оттолкнул его ровно настолько, чтобы вернуть себе пространство.

Тэхён подчинился, хотя выражение его лица ясно говорило, что добровольным отступлением он это не считал. Чонгук поднялся с кресла, чувствуя, как затекшие мышцы отозвались тянущей болью, и первым делом одернул рубашку, заправляя выбившийся край обратно в брюки; после поправил воротник, застегнул верхнюю пуговицу и поочередно выровнял манжеты.

Тэхён наблюдал за ним с откровенным удовольствием, прислонившись бедром к краю стола. Его взгляд скользнул вслед за ладонями Чонгука, когда тот провел ими по поясу брюк, разгладил смятую ткань и поправил ремень, устраняя последние следы того, насколько тесными несколько минут назад они оказались.

— Ты так старательно приводишь себя в порядок, будто собираешься убедить весь дом, что мы обсуждали исключительно показания Намджуна.

— Мы и обсуждали показания Намджуна, пока ты не решил внести в допрос собственные методы, — отозвался Чонгук, взял со стола телефон и проверил, что запись действительно остановлена. Экран отразил его лицо — все еще разгоряченное, с припухшей нижней губой, которую никакой застегнутый воротник скрыть не мог. Он поморщился, убрал телефон в карман и повернулся к Тэхёну. — Моя работа еще не окончена.

— Какая неожиданность, — протянул тот, не двигаясь с места. — А я уже решил, что добился перерыва хотя бы до ужина.

— Ты получил свои пять минут и оставил слишком заметные следы на моих губах, — произнес Чонгук, подходя к двери и берясь за ключ. — А теперь я хочу осмотреть комнату Джисопа. Допросить его мы уже не сможем, поэтому придется выяснить, что он привез с собой, какие документы изучал и что собирался делать после аукциона.

Улыбка Тэхёна исчезла, уступив место вниманию. Он оттолкнулся от стола и расправил рубашку.

— Полагаю, предложение остаться здесь и не мешать ты даже слушать не станешь? — спросил Чонгук.

— Разумеется, — Тэхён подошел ближе и протянул руку к замку, накрыв пальцы Чонгука своими. — Кто-то должен проследить, чтобы по дороге ты снова не оказался между чьих-нибудь рук.

Чонгук повернул ключ и толкнул дверь прежде, чем улыбка успела выдать его.

— Еще одно слово, и первым я проверю твою комнату.

— Наконец-то разумная следственная инициатива, — невозмутимо отозвался Тэхён и вышел следом за ним.

По коридору они шли молча. После тесной библиотеки воздух казался Чонгуку холоднее, а особняк — непривычно тихим, словно за каждой закрытой дверью кто-то прислушивался к их шагам и ждал, возле чьей комнаты они остановятся. Мягкий свет бра растягивал по ковру длинные тени, и Чонгук уже собирался снова сосредоточиться на Джисопе, когда пальцы Тэхёна осторожно коснулись его ладони.

Прикосновение оказалось осторожным лишь в первое мгновение. Тэхён провел пальцами между его пальцев и переплел их, не спрашивая разрешения, но оставляя достаточно времени, чтобы Чонгук мог высвободить руку. Тот не сделал этого. Лишь сильнее сжал ладонь в ответ, ощущая, как простое тепло чужой кожи удерживает его на поверхности после короткой ночи.

Тэхён не произнес ни одной насмешки, словно понимал, что теперь молчание требовалось Чонгуку больше посторонних слов. Они миновали лестницу, свернули в гостевое крыло и замедлили шаг у комнаты, которую отвели Джисопу. Дверь ничем не отличалась от остальных: темное дерево, латунная ручка, узкая полоска света под порогом, оставленная включенной лампой. Однако Чонгук почувствовал, как внутри снова собралось рабочее напряжение.

Тэхён разжал пальцы: его ладонь медленно скользнула по руке Чонгука и лишь потом отстранилась, оставив после себя непривычную прохладу. Чонгук взглянул на него и встретил уже собранный, лишенный улыбки взгляд. Они обменялись коротким кивком, после чего Чонгук нажал на ручку, осторожно открыл дверь и первым вошел в комнату Джисопа. Стоило им переступить порог, и Тэхён снова становился помощником, способным замечать малейшие несоответствия, а не человеком, который несколько минут назад целовал его в запертой библиотеке.

Сначала Чонгук заметил раскрытый на кровати чемодан, затем выдвинутый ящик письменного стола и лишь после — человека, стоявшего к нему спиной. Хосок обернулся на звук открывшейся двери без видимого испуга, однако рука на краю ящика застыла, а плечи на мгновение дернулись вверх, прежде чем он заставил себя расслабиться. Этого короткого движения хватило, чтобы остаточное тепло ладони Тэхёна исчезло из памяти Чонгука, сменившись холодным раздражением: в комнате погибшего могло находиться единственное доказательство, которого им не хватало, а журналист уже успел прикоснуться ко всему своими руками.

— Отойдите от стола, — произнес Чонгук, не повышая голоса.

Хосок перевел взгляд с Чонгука на Тэхёна, словно присутствие второго человека могло поставить под сомнение право Чонгука распоряжаться происходящим. Однако спорить не стал: отступил на шаг и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Я ничего не взял.

— Это я решу после того, как проверю ваши карманы и пойму, к чему вы успели прикоснуться, — Чонгук вошел, стараясь не наступить на лежавший у кровати ремень от дорожной сумки. — Кто разрешил вам находиться здесь?

— Никто, — ответил Хосок с вызывающей прямотой, за которой люди прячут понимание, что поступили неправильно. — Но я журналист и обязан знать, что происходит.

— То, что вы журналист, не дает вам права обыскивать комнату погибшего, — вмешался Тэхён, закрывая за собой дверь. От прежней мягкости в его голосе не осталось и следа; слова прозвучали ровно и сухо. — Тем более до приезда полиции.

Хосок коротко усмехнулся, но взгляд его задержался на открытом ящике.

— Неизвестно, когда полиция вообще сможет сюда добраться. А до тех пор все, что способно пролить свет на смерть Джисопа, лежит среди его вещей. Или уже не лежит — если кто-то успел побывать здесь раньше меня.

Внутри Чонгука натянулась тонкая струна. Возражение Хосока прозвучало дерзко, но в нем чувствовался смысл: журналист не пытался оправдаться обычным любопытством, а сразу заговорил о вещах, которые могли исчезнуть, словно пришел сюда не за случайной заметкой или материалом для статьи, а искал что-то вполне определенное.

— Что именно вы надеялись найти? — спросил Чонгук.

Хосок выдержал его взгляд, однако пальцы правой руки сжались у бедра, спрятав ногти в ладони.

— Материалы Джисопа. Записи о часах, старых владельцах, банковской ячейке. Он знал больше, чем говорил за ужином.

— Откуда вам известно, что у него были такие записи?

Молчание продлилось всего несколько секунд.

Хосок посмотрел на раскрытый чемодан, затем на стол и только после этого вернулся к Чонгуку.

— Потому что Джисоп собирался передать их мне после аукциона.

Пауза затянулась, но Чонгук не спешил нарушать ее новым вопросом. Ответ Хосока менял не только причину его появления в комнате, но и его положение среди подозреваемых. Если Джисоп действительно собирался передать ему материалы после аукциона, значит, между ними существовала договоренность, о которой журналист умолчал при первом разговоре. Если же никакой передачи не планировалось, Хосок только что придумал удобное объяснение тому, зачем рылся в вещах погибшего.

Чонгук следил за тем, как Хосок держит подбородок и старательно избегает взгляда на открытый ящик. Однако напряженные пальцы выдавали его нетерпение: журналист хотел поскорее закончить разговор и вернуться к поискам.

— Даже если Джисоп собирался передать вам документы, это не дает вам права копаться в его вещах, — произнес Чонгук. — После его смерти комната не стала вашим рабочим архивом. Вы вошли без разрешения, открыли чемодан и нарушили расположение предметов, среди которых могли находиться важные доказательства. А главное, вы оставили свои отпечатки пальцев.

Хосок вскинул брови, и по его лицу скользнуло раздражение человека, которого остановили у самой границы именно в тот момент, когда он уже убедил себя, что имеет право ее переступить.

— А у вас это право есть? — спросил Хосок. — Насколько я понимаю, вы находитесь здесь не как следователь. У вас нет ни ордера, ни криминалистов, ни официального поручения. Вы собирались сделать то же самое, что и я.

Возражение задело, и под ребрами у Чонгука стянулось холодное раздражение — не столько на Хосока, сколько на собственное положение. Формально журналист был прав: Чонгук приехал в особняк под чужим именем, полиция все еще не добралась до дома, а его полномочия держались лишь на молчаливом согласии Юнги и на том, что никто другой не мог предложить лучшего решения. И все же разница между ними существовала — не в том, как каждый называл свои действия, а в том, ради чего их совершал.

— Я не собираю материал для статьи и не намерен забирать то, что покажется мне интересным, — ответил Чонгук. — Мне нужно зафиксировать обстановку, понять, какие вещи принадлежали Джисопу, чего здесь не хватает и кто мог войти в комнату до нас. Вы уже открыли ящики и чемодан, даже не запомнив, как все выглядело до вашего появления. Поэтому сейчас вы отойдете к двери, вывернете карманы и подробно расскажете, к чему успели прикоснуться. А затем объясните, почему о договоренности с Джисопом вы вспомнили только после того, как я застал вас в его комнате.

Уголок рта Хосока дернулся, однако ответа тот не нашел. Тэхён, до этого молча стоявший у двери, скрестил руки на груди и посмотрел на журналиста с таким холодным спокойствием, что выполнить требование Чонгука внезапно показалось единственным разумным решением.

— Советую не спорить, — произнес тот. — Пока речь идет лишь о незаконном любопытстве. Попытка скрыть найденное сделает ситуацию значительно неприятнее.

Хосок поджал губы, но спорить не стал. Чонгук не принял это молчание за согласие: журналист лишь понял, что дальнейшее сопротивление заставит их проверить его куда тщательнее, чем они собирались. Чонгук достал телефон, включил камеру и на несколько секунд задержал объектив на лице Хосока, чтобы запись сохранила не только его слова, но и реакцию человека, который их произносил.

— Назовите свое имя, время, когда вы вошли в комнату, и перечислите все, к чему прикасались, — потребовал он.

Хосок посмотрел на телефон с раздражением, однако подчинился. Он назвал себя, объяснил, что дверь оказалась незапертой, после чего подошел к столу, выдвинул верхний и средний ящики, просмотрел лежавшие внутри бумаги, затем открыл чемодан на кровати и приподнял несколько рубашек, проверяя, не спрятана ли под ними папка. К тумбочке, шкафу и дорожной сумке у кровати он, по собственным словам, не прикасался.

— Вы что-нибудь перекладывали? — спросил Чонгук, не отводя камеры.

— Нет.

— Вынимали бумаги из ящиков?

Хосок помедлил.

— Один конверт, — признал журналист. — Он лежал во втором ящике. Я открыл его, но внутри оказались только счета из отеля. Я положил все обратно.

— В то же место и той же стороной?

Хосок отвел взгляд к столу.

— Вроде бы да.

Чонгук прекратил расспросы, сохранил запись и тут же начал снимать комнату целиком. Он медленно провел камерой от двери к окну, задержался на кровати, открытом чемодане, смятых рубашках и ремне дорожной сумки, затем приблизился к столу, снимая положение каждого ящика и лежавших внутри предметов. Эта запись уже не могла показать первоначальную обстановку — Хосок уничтожил ее в тот момент, когда полез в вещи, — но позволяла закрепить состояние комнаты до того, как Чонгук сам начнет осмотр, и отделить последующие изменения от уже нанесенного ущерба.

— Тэхён, — произнес он, не опуская телефона. — Сними его руки и карманы. Отдельно. Пусть сам все выложит на стол у двери.

Тэхён понял его без лишних слов. Он включил камеру на телефоне и встал напротив Хосока, пока тот один за другим выворачивал карманы пиджака и брюк. На стол легли ключ от комнаты, бумажник, ручка, сложенный носовой платок, диктофон и телефон. Чонгук следил не только за тем, что появлялось перед ним, но и за каждым движением журналиста: ключ и бумажник Хосок достал без промедления, однако, нащупав диктофон, на мгновение задержал пальцы в кармане.

— Включите его, — потребовал Чонгук.

— Там мои рабочие записи.

— Значит, вы без труда найдете момент, когда начали записывать в этой комнате.

Хосок поднял взгляд, и Чонгук заметил, как раздражение в его лице уступило место настороженности. Журналист нажал кнопку воспроизведения. Из динамика послышались шорох одежды, скрип выдвигаемого ящика, его дыхание, а следом тихое шелестение перелистываемых бумаг. Хосок не оставлял голосовых комментариев, но включенного диктофона оказалось достаточно: в комнату он вошел не из внезапного любопытства, а заранее собираясь зафиксировать все, что сумеет найти.

— Вы утверждали, что искали документы, которые Джисоп собирался передать вам после аукциона, — напомнил Чонгук. — Тогда зачем включили диктофон до того, как нашли хоть что-нибудь?

Хосок промолчал, лишь крепче сжал диктофон в руке. Прежнее раздражение внутри Чонгука окончательно остыло, сменившись ясным, цепким подозрением. Теперь его интересовало не только то, к каким вещам журналист успел прикоснуться, но и чей голос он надеялся записать в пустой комнате погибшего.

— Привычка, — ответил Хосок после короткой паузы. Он выключил диктофон, но не убрал его со стола, словно понимал, что любое поспешное движение сейчас покажется попыткой что-то спрятать. — Я включаю его, когда начинаю работать. Иногда полезная мысль приходит раньше, чем успеваешь достать блокнот. Иногда человек говорит что-то важное, не зная, что рядом кто-то есть.

Чонгук кивнул, принимая слова Хосока не за установленную правду, а лишь за версию, которую позже можно будет сверить с другими записями журналиста. Привычка и правда нередко заставляла людей повторять знакомые действия машинально, однако еще чаще ею прикрывали поступки, которым не находилось убедительного объяснения. Чонгук еще несколько секунд удерживал камеру на лице Хосока, а затем опустил телефон, не прекращая запись.

— Что вы знаете о Lune Noire?

Этот вопрос задел Хосока. Его плечи остались неподвижными, однако взгляд скользнул в сторону, и Чонгук уловил короткий внутренний расчет: журналист решал уже не то, отвечать ли ему, а пытался понять, сколько известно Чонгуку и какая часть лжи рассыплется после первого же уточнения. Наконец Хосок шумно выдохнул через нос и отступил от стола.

— Я знаю, что часы когда-то принадлежали семье Ким, — произнес он. — Потом их потеряли. Или украли, смотря чью версию считать правдой. После этого Lune Noire несколько раз появлялись в частных коллекциях, меняли владельцев и снова исчезали. Никаких открытых торгов, почти никаких официальных публикаций — только страховые записи, старые каталоги и редкие фотографии.

— И вы следили за ними?

— Несколько лет, — признал Хосок. — Сначала как за частью старого расследования. Потом понял, что вокруг этих часов слишком часто возникают одни и те же фамилии и посредники. Каждый раз, когда Lune Noire всплывали, кто-то старательно переписывал их происхождение и убирал из истории имена.

Ответ Хосока сразу соединился в мыслях Чонгука с признанием Намджуна. Дворецкий утверждал, что его семья неизменно выходила на след часов слишком поздно; журналист говорил о тех же закрытых продажах и посредниках, только наблюдал за ними с другой стороны. Два человека годами независимо друг от друга шли по одному следу и в конце концов одновременно оказались в доме Юнги. Слишком уж точно совпали их пути, чтобы Чонгук мог принять это за случайность.

— Как вы узнали об аукционе?

На губах Хосока появилась слабая улыбка, лишенная веселья.

— Птички нашептали.

— Те же птички сообщили дату, место и имя организатора?

— Мне рассказали достаточно, чтобы понять, к кому обратиться, — ответил Хосок. — Когда я узнал, что Юнги собирается выставить часы на закрытые торги, сам написал ему. Представился журналистом, много лет изучающим историю Lune Noire, приложил свои публикации и попросил включить меня в список гостей. Господин Мин согласился. Возможно, решил, что хорошая статья после аукциона повысит интерес и к другим предметам из его коллекции.

— Имена ваших источников.

Хосок покачал головой прежде, чем Чонгук закончил фразу.

— Нет.

— Человек, который сообщил вам об аукционе, мог передать те же сведения кому-то еще из гостей.

— Возможно.

— Он мог знать, когда часы доставят из банка.

— Возможно, — повторил Хосок, вскинув подбородок; его голос сразу стал жестче. — Но имен вы от меня не услышите. Я не раскрываю своих источников.

Чонгук не стал настаивать. Он лишь посмотрел на Хосока поверх телефона, отмечая не сам отказ — его следовало ожидать, а то, с какой уверенностью тот прозвучал. Журналист мог лгать о договоренности с Джисопом и скрывать настоящую цель своих поисков, однако к необходимости защищать источники он приготовился задолго до этого разговора.

— Тогда вы останетесь здесь, пока мы осматриваем комнату, — произнес Чонгук. — И ответите на каждый мой вопрос.

Мог бы быть этой птичкой Джисоп? И зачем Хосоку скрывать это имя, если это было правдой?

— Кем работал ваш отец? — вдруг спросил Чонгук, прищурившись.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Хосок не успел скрыть первую реакцию. Его пальцы дрогнули рядом с диктофоном, а взгляд на мгновение метнулся к Тэхёну, словно журналист пытался понять, откуда возник этот поворот и что Чонгук уже успел связать воедино. Почти сразу он взял себя в руки: расслабил плечи и растянул губы в сухой усмешке.

— Понятия не имею, — ответил Хосок. — Я не знал отца с детства. Не знаю, где он сейчас, кем работает и жив ли вообще.

Чонгук продолжал молча смотреть на него, не спеша задавать следующий вопрос. Хосок выдержал паузу, однако его подбородок напрягся. От высказанной версии можно было защищаться; тишина же заставляла человека самому гадать, какую связь собеседник уже обнаружил и какое неосторожное слово окончательно его выдаст.

— Странно, — наконец произнес Чонгук. — Вы годами разыскивали сведения о часах, исчезнувших несколько поколений назад: находили закрытые каталоги, страховые документы и людей, способных предупредить о тайном аукционе. Но ни разу не попытались узнать, чем занимался ваш собственный отец.

Усмешка сошла с лица Хосока.

— Не смешивайте работу и семью. Lune Noire представляли профессиональный интерес. Отец — нет.

— Разумеется, — Чонгук слегка кивнул, повторяя его прежнюю интонацию. — Тогда вам будет нетрудно назвать хотя бы его имя.

Хосок замер. Совсем ненадолго, однако Чонгук заметил, как язык уперся изнутри в щеку.

— Мое детство не имеет отношения к смерти Джисопа.

— Этого я пока не утверждал, — спокойно ответил Чонгук. — Вы сами решили, что вопрос об отце связан с убийством.

Хосок долго смотрел на него, и Чонгук видел, как сопротивление постепенно меняет форму. Сначала журналист хотел снова отмахнуться, затем, кажется, потребовать объяснений, но каждое приготовленное возражение гасло, не успев сорваться с губ. Теперь отказ назвать имя сказал бы больше любого признания, и Хосок это понимал. Его пальцы крепче стиснули диктофон, пластик тихо скрипнул в ладони, а на виске проступила напряженная жилка.

— Чон Ёнсу, — произнес он наконец, будто имя пришлось вытолкнуть из горла вместе с воздухом. — Моего отца звали Чон Ёнсу.

Чонгук сохранил невозмутимое выражение, хотя названные имя и фамилия сразу заняли свое место среди уже собранных сведений — теперь их предстояло проверить по банковским архивам, старым публикациям и документам о прежних владельцах Lune Noire. Он лишь немного наклонил телефон, убеждаясь, что ответ записался отчетливо. Тэхён у двери тоже не выдал себя движением, однако Чонгук заметил, как тот оторвался плечом от стены и выпрямился.

— «Звали»? — переспросил Чонгук. — Несколько минут назад вы сказали, что не знаете, жив ли он.

Хосок не сразу понял, чем выдал себя. На мгновение его взгляд застыл, а затем ушел к окну, за которым снег плотной белой пылью лип к стеклу.

— Так говорят о человеке, которого давно нет в твоей жизни.

— Иногда, — согласился Чонгук. — А иногда так говорят о мертвых.

— Я не видел его с самого детства, — отрезал Хосок, возвращая взгляд. — Для меня разницы почти нет.

Ответ прозвучал резче, чем требовал вопрос, и именно это убедило Чонгука, что Хосоку вовсе не все равно. За показным безразличием скрывалась старая, так и не зажившая обида, которую журналист привык отрицать, лишь бы не объяснять, почему одно упоминание об отце до сих пор заставляло его до боли сжимать диктофон в ладони.

— Хорошо, — произнес Чонгук. — Тогда я сам проверю Чон Ёнсу. И если его имя окажется связано с часами, банком или людьми, которыми интересовался Джисоп, в следующий раз я задам вам куда более серьезные вопросы. Или их задаст полиция.

Хосок промолчал, но впервые Чонгук почувствовал, что за этим молчанием скрывается не упрямство, а попытка удержать внутри слова, уже готовые сорваться с губ.

Хосок первым отвел взгляд и принялся собирать со стола бумажник, ключи и ручку.

— Я могу идти? — спросил он наконец.

Вопрос прозвучал тихо, но Хосок уже повернулся к двери, слишком явно показывая, как сильно хочет поскорее покинуть комнату. Чонгук еще несколько секунд держал телефон перед собой, наблюдая, как журналист старательно не смотрит на открытый чемодан и с ненужной тщательностью поправляет манжету, пряча пальцы, недавно сжимавшие диктофон. Хосок рассказал достаточно, чтобы его отпустить, но слишком мало, чтобы Чонгук перестал видеть в нем человека, чьи настоящие причины приезда в особняк еще только предстояло выяснить.

Чонгук коротко кивнул.

— Можете. Но больше не входите в эту комнату без меня и не пытайтесь связаться со своими информаторами. Если вспомните что-нибудь о материалах Джисопа или о Чон Ёнсу, сообщите сразу.

Хосок ничего не ответил. Он спрятал диктофон в карман, прошел мимо Тэхёна и вышел, даже не прикрыв за собой дверь. Чонгук смотрел ему вслед, пока шаги журналиста окончательно не стихли в коридоре, после чего опустил телефон и остановил запись. Красная точка погасла, но имя отца Хосока осталось звучать в его мыслях, все прочнее вплетаясь в историю часов.

— Что тебя напрягло? — спросил Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку после того, как шаги Хосока окончательно стихли в коридоре.

— Язык его тела говорит, что он лжет, но в чем именно, пока не могу понять, — Чонгук выдохнул и потер переносицу, пытаясь ослабить напряжение, стянувшее лоб. В комнате смешались запахи чужого одеколона, бумаги и холодного воздуха из приоткрытого окна, но сильнее всего ему запомнилось напряжение самого Хосока: слишком долгие паузы, пальцы, до боли сжимавшие диктофон, и взгляд, который вновь и вновь возвращался к открытому ящику стола. — Возможно, он и правда не знает, где сейчас его отец. Но имя вспомнил слишком быстро и произнес слишком уверенно для человека, который якобы давно вычеркнул его из своей жизни.

Тэхён прошел к двери и прикрыл ее, отсекая шум коридора, затем обернулся и прислонился плечом к стене.

— Тебя зацепило, что он сказал «звали»?

— Не только поэтому. Когда я заговорил о его отце, Хосок первым делом посмотрел на тебя, словно пытался понять, известно ли нам что-то заранее. Так не реагируют на случайный и бессмысленный вопрос. Его испугал не сам разговор, а связь, которую я мог обнаружить. Потом он заявил, что отец давно его не интересует, но даже имя назвать отказался. То, что действительно безразлично, не защищают с таким отчаянием.

— Значит, Чон Ёнсу связан с часами?

— Возможно. Или с Джисопом. Или с расследованием, за которым Хосок якобы следил как журналист, — Чонгук опустил руку и посмотрел на экран телефона, где застыл последний кадр записи с напряженным лицом Хосока. — Он приехал сюда не только ради статьи. Джисоп собирался передать ему документы, но Хосок скрыл это при первом разговоре. Он знал об аукционе раньше официального объявления, отказался назвать источник и полез в вещи погибшего сразу после его смерти. Теперь к этому добавился отец, одно упоминание которого заставило его потерять контроль.

Тэхён слегка склонил голову.

— Но ты все равно отпустил его.

— Потому что удерживать его здесь бесполезно. Он приготовился защищать информаторов и больше ничего не скажет, пока не поймет, что именно мне известно. Пусть думает, что имя отца оказалось случайным вопросом. Если Хосок что-то скрывает в своей комнате или собирается предупредить человека, связанного с Чон Ёнсу, после этого разговора он может допустить ошибку.

Чонгук спрятал телефон в карман и повернулся к раскрытому чемодану. Раздражение из-за нарушенной обстановки вновь напрягло плечи: теперь, глядя на каждую смятую рубашку, сдвинутый конверт или приоткрытый ящик, ему приходилось гадать, оставил ли их так Джисоп или порядок нарушил Хосок.

— А пока проверим, что журналист не успел найти, — произнес он. — И что он так старательно пытался отыскать раньше нас.

— Слушай, — Тэхён задумчиво почесал затылок и еще раз оглядел комнату. Его взгляд задержался на раскрытом чемодане, прошелся по письменному столу и книге, оставленной на тумбочке, а затем вернулся к Чонгуку. — Имя, которое назвал Хосок, мне уже встречалось. Чон Ёнсу… Я точно слышал его раньше, только никак не могу вспомнить где.

Чонгук замер у стола, удерживая ладонь над выдвинутым ящиком, но так и не коснулся его. Слова Тэхёна соединились с напряжением, которое оставил после себя Хосок, и придали смутному подозрению первые очертания — пока еще слишком неясные, чтобы назвать их версией, но уже достаточно отчетливые, чтобы от них не отмахиваться.

— В документах компании, которую ты представлял? — спросил он.

— Возможно, — Тэхён нахмурился, пытаясь вытянуть имя из памяти. — Оно не кажется мне личным. Скорее я видел его в бумагах или слышал на встрече. Но чем сильнее стараюсь вспомнить, тем дальше оно уходит.

— Не мучай себя, — произнес Чонгук, хотя его собственный разум уже перебирал возможные связи. — Иногда нужное вспоминается именно тогда, когда перестаешь тянуть его из памяти силой. А если это имя действительно встречалось в документах, мы все равно найдем его другим путем.

После ухода Хосока они приступили к осмотру комнаты, двигаясь от двери по часовой стрелке, чтобы не пропустить ни одного участка и не смешать уже проверенные вещи с теми, к которым еще не прикасались. Чонгук продолжал снимать происходящее на телефон, прежде чем открыть шкаф, дорожную сумку и оставшиеся ящики, а Тэхён проговаривал вслух каждый предмет, который они извлекали, помогая закрепить последовательность. Они проверили одежду Джисопа, карманы пиджаков и брюк, подкладку чемодана, футляр для очков, косметичку и даже обложки книг, где между страницами могли скрываться сложенные листы.

Документы оказались столь же бесполезными: паспорт, приглашение на аукцион, билеты, несколько чеков, страховой полис и бумаги, связанные с другими предметами из его коллекции. Ни записей о Lune Noire, ни банковских выписок, ни копий старых писем. Имя Чон Ёнсу не встретилось ни разу.

Чонгук закрыл последнюю папку и почувствовал, как внутри нарастает глухое недовольство.

— Здесь ничего нет, — произнес Тэхён, опускаясь на корточки рядом с пустой дорожной сумкой.

— Вот это меня и тревожит, — Чонгук обвел взглядом вещи, разложенные на кровати. — Либо Джисоп вообще не привозил документы в особняк, либо кто-то добрался до них раньше Хосока. А если журналист искал конкретную папку, значит, он мог знать не только о ее существовании, но и о том, где Джисоп собирался ее спрятать.

Дело шло к ужину, и лишь выйдя из комнаты Джисопа, Чонгук наконец понял, насколько сильно проголодался. За весь день ни он, ни Тэхён так и не поели: утро поглотило обнаружение тела, следующие часы ушли на показания, подозрения и чужие тайны, а теперь пустой желудок стягивало тупой болью, и слабостью в ногах, которую Чонгук до этого принимал за усталость, обрела вполне ясную причину. Тэхён шел рядом непривычно тихо и несколько раз прижимал ладонь к животу, поэтому Чонгук без труда понял: тот чувствовал то же самое.

На кухне их встретило тепло, звон приборов и густой запах горячего бульона, от которого во рту сразу собралась слюна. За длинным деревянным столом уже сидели Хегё и Чимин. Перед ними дымились глубокие тарелки с супом, рядом стояли корзинка с нарезанным хлебом и блюдо с мясом, которое, судя по поднимавшемуся пару, принесли совсем недавно. Хегё первой подняла голову: ее взгляд скользнул по Тэхёну, задержался на припухшей губе Чонгука и тут же метнулся обратно к тарелке.

— Вы наконец вспомнили, что людям время от времени нужно есть? — спросил Чимин, откладывая ложку. Голос его звучал спокойно, но взгляд внимательно задержался на лицах обоих, словно юрист уже пытался понять, что так надолго задержало их наверху и почему они выглядели одинаково измученными.

— Мы были заняты, — ответил Чонгук и направился к свободным местам, стараясь не смотреть на Тэхёна, потому что слишком хорошо представлял, какую именно улыбку тот сейчас сдерживает. — Есть еще порции?

— Минхо оставил кастрюлю на плите, — Хегё указала ложкой в сторону кухонного острова. — Сказал, что остальные могут обслужить себя сами. Он сегодня не в настроении.

— Удивительно, — пробормотал Тэхён. — В доме нашли мертвого человека, а повар почему-то раздражен.

Хегё посмотрела на него поверх стакана, и в ее глазах на мгновение мелькнуло предупреждение, понятное только Тэхёну. Тот сразу отвернулся к плите, но Чонгук успел заметить их короткий обмен взглядами, и усталость в голове тут же отступила, уступив место привычной настороженности. Даже за ужином никто в этом доме не позволял себе выйти из роли: Хегё изображала обеспокоенную супругу, Тэхён — беззаботного гостя, а Чимин — человека, которому нечего скрывать.

Чонгук налил им суп, поставил тарелки на стол и сел напротив Чимина. Первый глоток горячего бульона обжег язык, однако тепло почти сразу разошлось по груди и животу, возвращая телу способность думать. Тэхён придвинул к нему корзинку с хлебом.

— Нашли что-нибудь в комнате Джисопа? — спросил Чимин, когда Чонгук успел проглотить несколько ложек.

Чонгук поднял взгляд. Вопрос прозвучал небрежно, но ложка в руке Чимина застыла над тарелкой, а Хегё перестала жевать.

— Ничего из того, что я мог бы рассказать, — ответил он.

Некоторое время они ели молча, и Чонгук не пытался нарушить эту тишину. Тело слишком настойчиво требовало хотя бы нескольких минут покоя, в течение которых от него не ждали ни вопросов, ни выводов, ни очередного решения.

Горячий суп растекался по желудку приятным теплом, хлеб хрустел под зубами, и напряжение, с самого утра сковывавшее шею, понемногу отступало, хотя мысли по-прежнему возвращались к пустой комнате Джисопа и к имени, которое Тэхён никак не мог вспомнить. Напротив Чимин неторопливо разрезал мясо, Хегё почти не отрывала взгляда от тарелки, а Тэхён время от времени молча придвигал к Чонгуку то хлеб, то блюдо с овощами, даже не спрашивая, нужно ли.

Когда первый голод отступил, Чонгук положил ложку на край тарелки и перевел взгляд на Хегё. Вопрос не требовал немедленного ответа, но с самого утра оставался незакрытым пробелом, до которого он прежде просто не успел добраться.

— Почему вы утром не послушались меня? — спросил он. — Я просил вас подняться в комнату и никому ничего не рассказывать. Вместо этого вы пришли сюда и сообщили о смерти Джисопа всем, кто находился на кухне.

Хегё застыла с вилкой в руке, а затем так резко опустила глаза, что волосы упали вперед, скрывая часть лица. На скулах проступил румянец, выдав ее смущение прежде, чем она успела придумать подходящее объяснение.

— Я не собиралась рассказывать всем, — произнесла она, осторожно положив вилку. — Я хотела успокоиться. Потом увидела Сокджина, он спросил, что случилось, а я… не смогла сделать вид, что ничего не произошло. Я была потрясена. Не понимала, почему должна сидеть одна в комнате, когда внизу лежал мертвый человек.

— И поэтому решили собрать остальных?

— Я никого не собирала, — Хегё подняла глаза, но почти сразу снова опустила их к тарелке. — Люди начали приходить сами. Кто-то услышал разговор, кто-то заметил, что я плачу. Потом пришел Сухён, следом за ним Минхо. Все стали задавать вопросы, и я ответила, прежде чем успела подумать. Тогда мне казалось, что через несколько минут они все равно обо всем узнают.

Чимин отодвинул тарелку, но вмешиваться не стал. Тэхён тоже промолчал, лишь коротко посмотрел на Хегё, и в этом взгляде Чонгук заметил скорее понимание, нежели упрек. Вспоминая утро, он вынужден был признать: Хегё первой нарушила его просьбу, но была далеко не единственной. Никто не вернулся в свою комнату, когда он потребовал освободить гостиную. Гости толпились в коридорах, спорили на кухне, передавали друг другу обрывки услышанного и проверяли собственные вещи, пока Чонгук пытался сохранить место смерти хотя бы в том виде, в каком его обнаружили.

Он тихо хмыкнул и снова взялся за ложку. Раздражение никуда не исчезло, но обвинять Хегё в том, что она не подчинилась человеку, которого считала обычным гостем и коллекционером, означало требовать от нее доверия, для которого он сам не дал никаких оснований. В этом доме его власть держалась не на должности и не на официальных полномочиях, а лишь на уверенности, с которой он задавал вопросы, и на растерянности людей, пока не понимавших, кому еще позволить принимать решения. Этого хватало, чтобы его слушали, пока он находился рядом, но стоило ему выйти из комнаты, как необходимость подчиняться исчезала вместе с ним.

— В следующий раз, когда я прошу вас ничего не говорить, постарайтесь хотя бы дать мне время разобраться, — произнес Чонгук уже спокойнее. — Не потому, что я хочу распоряжаться вами, а потому, что одна случайно сказанная деталь может подсказать виновному, что именно нам известно.

Хегё кивнула и снова принялась за еду, по-прежнему не поднимая глаз. Чонгук ответил таким же коротким кивком, хотя прекрасно понимал: потребовать подчинения гораздо легче, чем заслужить его, особенно в доме, куда каждый приехал со своей тайной и не видел ни одной причины доверять распоряжениям чужого человека.

После ужина усталость навалилась на Чонгука разом.

Поднимаясь по лестнице, Чонгук чувствовал тяжесть в бедрах и тупое жжение под лопатками, но эта усталость казалась почти привычной и потому терпимой. Гораздо сильнее изматывал разум: еще недавно мысли складывались в четкую цепь, а теперь распадались на отдельные имена, обрывки показаний и лицо Хосока в тот миг, когда прозвучал вопрос об отце.

Тепло после еды не вернуло сил, а лишь ослабило напряжение, на котором он держался весь день, и Чонгук вдруг понял, что несколько часов непрерывных наблюдений и выводов выжали его сильнее любой физической работы. Поэтому каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего, хотя показывать это он не собирался.

Тэхён шел рядом, не подгоняя его и не пытаясь заговорить, хотя несколько раз бросал в его сторону короткие взгляды, замечая усталость, которую Чонгук предпочел бы скрыть. Добравшись до спальни, Чонгук толкнул дверь, прошел к кровати и едва успел упереться коленями в край матраса, прежде чем рухнул лицом вниз, выпустив тихий стон в покрывало. Мышцы спины тут же отозвались болью, зато прохладная простыня приятно коснулась щеки, и на несколько секунд он закрыл глаза, позволяя себе не думать ни о часах, ни о Джисопе.

— Господи, как же сексуально ты сейчас выглядишь, — произнес Тэхён из-за его спины.

Чонгук усмехнулся, не поднимая головы. Смех отозвался усталой вибрацией в груди, а затем растворился в ткани покрывала.

— Ты преувеличиваешь. Я выгляжу как человек, которого переехал словно катком собственный день.

— Именно, — Тэхён подошел ближе, и матрас прогнулся под его весом возле бедра Чонгука. — Растрепанный, вымотанный и все равно продолжающий мысленно допрашивать половину дома. Я всегда находил умных людей чертовски привлекательными. Меня возбуждает не внешность сама по себе, а ум.

Чонгук повернул голову, приоткрыв один глаз. Тэхён смотрел на него без привычной насмешки.

— Поэтому ты меня трахнул при встрече? Заметил мой ум?

— Ну… Я не отрицаю, что запал сначала на внешность.

— И я, значит, кажусь тебе умным?

— Кажешься? — Тэхён тихо фыркнул и провел ладонью по его спине. — Ты пугающе умный, Чонгук. Иногда настолько, что хочется заставить тебя хотя бы на несколько минут перестать думать.

— Сегодня это может оказаться проще, чем обычно, — пробормотал Чонгук, снова закрывая глаза. — Еще один вопрос — и мой мозг объявит забастовку.

— Тогда молчи, — ответил Тэхён. — Впервые за день это будет самым разумным решением из всех, что ты принял.

Матрас прогнулся, когда Тэхён опустился на одно колено и наклонился над ним, уперев ладонь рядом с плечом. Чонгук сразу ощутил, насколько близко тот оказался: тепло его тела легло на спину, знакомый запах смешался с прохладой постельного белья, а дыхание коснулось уха и рассыпало по шее мелкие мурашки.

— Я хочу тебя, — прошептал Тэхён, опаляя дыханием чувствительную кожу под ухом.

Чонгук замер. Тело отозвалось быстрее измученного разума: дыхание сбилось, пальцы сжали покрывало, а усталость, еще мгновение назад придавливавшая его к кровати, отступила, чтобы он ощутил каждую точку, в которой Тэхён находился слишком близко. В словах не звучало ни привычной насмешки, ни попытки вывести его из равновесия; только прямое желание, произнесенное тихо.

Он повернул голову, насколько позволяла поза, и встретил взгляд Тэхёна.

— Ты выбрал не самое подходящее время, — произнес Чонгук, но голос прозвучал ниже и хриплее, чем он рассчитывал, выдав его реакцию прежде, чем он успел вновь взять себя в руки.

— Я выбирал тебя, а не время, — ответил Тэхён, и уголок его губ дрогнул, хотя глаза остались серьезными.

Чонгук тихо усмехнулся, чувствуя, как напряжение дня собирается теперь уже не между лопатками, а глубже, под ребрами, где усталость сталкивалась с желанием и ни одно не хотело уступать. Он поднял руку, коснулся пальцами шеи Тэхёна и притянул его ближе, оставляя между их губами лишь несколько сантиметров.

— Тогда перестань говорить так, будто не знаешь, что со мной делаешь.

— Я как раз прекрасно знаю, — прошептал Тэхён и наклонился еще ниже.

Тэхён медленно преодолел оставшееся расстояние, словно оставлял Чонгуку последнюю возможность отстраниться, но тот лишь крепче сжал пальцы на его шее и сам потянулся навстречу. Их губы встретились мягче, чем обещал напряженный шепот у самого уха, однако этой осторожности хватило лишь на несколько мгновений. Тепло Тэхёна, его сбившееся дыхание и ладонь, опустившаяся рядом с головой Чонгука, постепенно вытеснили из сознания и тяжесть прошедшего дня.

Чонгук повернулся на бок, чтобы больше не тянуться к нему через плечо, и поцелуй сразу изменился — стал глубже и настойчивее. Стоило Чонгуку задержать дыхание, как Тэхён замедлялся; стоило пальцам сильнее сжаться на его затылке, как он придвигался ближе. От этого молчаливого понимания под ребрами разливалось тепло, совсем не похожее на возбуждение, вызванное прежними дерзкими словами. Ему не приходилось объяснять, что приятно, а где проходит граница: Тэхён чувствовал каждую его реакцию так же внимательно, как сам Чонгук весь день считывал чужую ложь.

Он почувствовал улыбку Тэхёна прежде, чем тот отстранился, и не позволил ему уйти далеко, снова коснувшись его губ коротким, почти упрямым поцелуем. В ответ Тэхён тихо выдохнул ему в рот, и этот звук прошел по коже сильнее прикосновения, заставив Чонгука на мгновение забыть, насколько устало ломило спину и как тяжело еще несколько минут назад держались открытыми глаза.

Когда они все же разорвали поцелуй, между ними осталось расстояние в несколько вдохов. Лоб Тэхёна коснулся его лба, пальцы продолжали лежать у основания шеи, а Чонгук смотрел на него, ощущая, как сердце медленно возвращается к бешеному ритму.

— Все еще считаешь, что я преувеличиваю? — прошептал Тэхён.

Чонгук провел большим пальцем по его нижней губе и усмехнулся, чувствуя на собственной коже остаточное тепло поцелуя.

— Теперь немного меньше.

Пальцы Тэхёна коснулись верхней пуговицы рубашки, но Чонгук перехватил его запястье прежде, чем тот успел расстегнуть следующую. Не остановил окончательно — лишь удержал, заставляя поднять взгляд и убедиться, что за дерзостью по-прежнему оставалось внимание к его реакции.

Тэхён понял его без слов. Он склонился к шее Чонгука, оставил на коже короткий поцелуй и задержался рядом, согревая ее дыханием, но не превращая близость в новое испытание на выдержку. В каждом его движении чувствовалось желание, которое он не пытался скрывать, однако теперь Чонгук замечал и другое: Тэхён прислушивался к малейшим переменам в его дыхании, к тому, как напрягались пальцы на его запястье, и к каждому безмолвному разрешению приблизиться еще немного.

Чонгук прикрыл глаза и позволил затылку глубже опуститься в подушку. После дня, наполненного чужой ложью, это молчаливое понимание действовало почти обезоруживающе. Здесь ему не требовалось вычислять скрытый мотив или угадывать, какая часть сказанного окажется правдой. Тэхён хотел его и не прятал этого.

— Ты слишком хорошо пользуешься моей усталостью, — пробормотал Чонгук.

— Я пользуюсь только тем, что ты перестал от меня убегать, — ответил Тэхён, касаясь лбом его виска.

Чонгук перевернулся и сел на кровати, опираясь ладонью о смятое покрывало. Перед глазами на мгновение потемнело от резкого движения, однако Тэхён уже оказался рядом, удержал его за плечо и, дождавшись, когда тот снова посмотрит на него, наклонился к губам.

Поцелуй вышел тише предыдущего, но в нем осталось прежнее нетерпение, которое теперь не требовало дерзких слов. Чонгук обхватил Тэхёна за талию, притягивая ближе, и почувствовал, как пальцы того коснулись воротника его рубашки. Тэхён задержался на секунду, оставляя вопрос в самом прикосновении, и продолжил лишь после того, как Чонгук не отстранился.

Ткань соскользнула с плеч и осталась на краю кровати. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, заставив Чонгука вздрогнуть, но Тэхён сразу приблизился, заслоняя его своим теплом. Их губы снова встретились, а все, что еще несколько минут назад казалось невыносимо важным, отступило за пределы комнаты.

Тэхён провел ладонью по его плечу и остановился, когда Чонгук прижался лбом к его виску, пытаясь восстановить дыхание. В этой паузе не было неловкости: только тихое согласие оставить расследование за дверью хотя бы до утра.

Тэхён снова поцеловал его, не оставляя возможности ни ответить привычной колкостью, ни прикрыться усталостью. От прежней осторожности в его движениях почти ничего не осталось — лишь сдерживаемое нетерпение, выдававшее себя в напряженных пальцах, сбившемся дыхании и в том, как настойчиво он теснил Чонгука глубже в постель, нависая над ним и всякий раз ловя его взгляд, когда их губы на мгновение размыкались.

Чонгук обхватил его за плечи, чувствуя под ладонями тепло и напряжение мышц, а затем притянул обратно, не позволяя отстраниться дольше, чем требовал вдох. Поцелуй сделался глубже, жаднее, и от него в груди теснилось сердце, ударяясь о ребра с такой силой, будто весь день оно лишь копило силы для этого мгновения. Тэхён коснулся его талии, однако остановился, оставляя Чонгуку возможность самому решить, насколько далеко они зайдут.

Вместо ответа Чонгук провел ладонью по его затылку и снова приблизил к себе. Этого оказалось достаточно. Тэхён выдохнул ему в губы, и остатки сдержанности рассыпались вместе с тишиной комнаты, которую теперь нарушали только неровное дыхание, шелест смятой постели и ветер, царапавший снегом оконное стекло.

Тэхён улыбнулся сквозь поцелуй и расстегнул Чонгуку брюки.

Чонгук ухватился за ворот его рубашки и притянул Тэхёна ближе, отвечая на поцелуй с желанием, которое весь день не позволял себе признать даже мысленно. Его пальцы скользнули по спине поверх ткани и замерли между лопатками, отчего Тэхён выдохнул так тихо, что этот звук растворился между их губами.

Чонгук провел ладонями по плечам Тэхёна, ощущая под тонкой тканью движение мышц, затем добрался до воротника и расстегнул первую пуговицу. Тэхён замер лишь на мгновение, внимательно следя за его лицом, но Чонгук сам потянулся за новым поцелуем, превращая это короткое колебание в ответ.

Следующие пуговицы поддались быстрее. Пальцы Чонгука иногда задевали разогретую кожу, и каждый такой случайный контакт отзывался в дыхании Тэхёна едва заметным срывом, который тот уже не пытался скрыть. Когда рубашка распахнулась, Чонгук провел ладонями по его груди и плечам, после чего стянул ткань вниз, освобождая руки.

Тэхён помог ему одним нетерпеливым движением, и рубашка упала на пол рядом с кроватью, забытая прежде, чем успела коснуться ковра. Чонгук задержал взгляд на открывшейся коже, и Тэхён усмехнулся, заметив эту паузу.

— Нравится? — спросил он вполголоса.

Вместо ответа Чонгук обхватил его за шею и притянул обратно. Поцелуй вышел жадным, почти сердитым, и Тэхён сразу подался навстречу, нависая над ним и опираясь рукой о матрас.

Тэхён не успел отстраниться после поцелуя, когда ладонь Чонгука скользнула ниже, задержавшись на его талии. На мгновение он замер, проверяя реакцию, и только встретив потемневший взгляд напротив, зацепил пальцами застежку брюк.

Тихий металлический щелчок прозвучал в комнате неожиданно отчетливо. Чонгук расстегнул молнию, не отрывая глаз от лица Тэхёна, будто важнее самого движения оказалось увидеть, как у того сбивается дыхание и напрягаются пальцы, вцепившиеся в смятое покрывало.

Тэхён наклонился ближе, коснулся губами его виска и выдохнул:

— Хочу тебя.

Вместо ответа Чонгук притянул его за шею и снова поцеловал, оставляя между ними только тепло, частое дыхание и однозначность собственного выбора.

Чонгук ответил на слова Тэхёна не словами, а движением — притянул его ближе, пока между ними не осталось даже того малого расстояния, в котором еще можно было сомневаться. Поцелуй получился долгим и почти болезненно откровенным; в нем смешались нетерпение, накопленное напряжение и доверие, которое невозможно было сыграть. Тэхён все равно не торопился. Его ладонь скользнула по щеке Чонгука, задержалась на шее, и только убедившись, что тот не отстраняется, он позволил себе стать настойчивее.

Одежда постепенно исчезала с них, оставаясь на полу и краю кровати бесформенными пятнами ткани, которые уже никого не интересовали. Чонгук запоминал Тэхёна через прикосновения: тепло кожи, движение мышц под ладонями, неровное дыхание, срывавшееся всякий раз, когда пальцы находили особенно чувствительное место. Ему нравилось, что Тэхён больше не пытался казаться собранным, что каждое новое движение разрушало привычный контроль и оставляло вместо него голодную реакцию.

Тэхён опустил его на подушки, навис сверху и на мгновение остановился. В его взгляде оставалось желание, но рядом с ним ждал вопрос — последний шанс изменить решение, замедлиться или отступить. Чонгук провел ладонью по его затылку и притянул к себе, отвечая яснее любых слов.

Дальше все происходило в ритме, который они находили вместе: сначала осторожно, прислушиваясь друг к другу, затем смелее, когда напряжение перестало требовать сдержанности. Прикосновения становились настойчивее, поцелуи — глубже, дыхание путалось между ними, а простыни сбивались под телами, не выдерживая их движений. Тэхён то замирал, позволяя Чонгуку привыкнуть и поймать его взгляд, то снова увлекал за собой, пока мысли не распадались на отдельные ощущения — тепло, давление ладоней, чужой голос у самого уха.

Чонгук цеплялся пальцами за его плечи, ощущая, как по телу раз за разом прокатывается напряжение, заставляя выгибаться навстречу. Тэхён называл его по имени тихо, почти хрипло, и от этого простого звука близость казалась еще откровеннее, потому что в ней не оставалось игры или попытки произвести впечатление. Только они двое, темная комната, сбитое дыхание и ветер, бросавший снег в стекло.

Когда напряжение наконец достигло предела, Чонгук прижал Тэхёна к себе, спрятав лицо у него на плече.

Мир на несколько мгновений сузился до тепла чужого тела и сердцебиения, которое билось рядом так же часто и беспорядочно, как его собственное. Тэхён не отстранился, лишь крепче обнял его и оставил несколько медленных поцелуев у виска, помогая дыханию вернуться к ровному ритму.

Они еще долго лежали среди смятых простыней, не пытаясь сразу заговорить. Чонгук чувствовал приятную тяжесть во всем теле и ладонь Тэхёна на своей спине, двигавшуюся размеренно, почти успокаивающе. За дверью по-прежнему существовало расследование, вопросы без ответов, но этой ночью ни один из них не обладал достаточной силой, чтобы войти в комнату.