Тэхён стоял за спиной Чонгука так близко, что тепло чужого тела ощущалось даже сквозь рубашку, а руки, сомкнувшиеся у него на животе, не давали сделать ни шага в сторону. Тэхён долго молчал, будто взвешивал, сколько правды стоит оставить между ними, а потом уткнулся подбородком Чонгуку в плечо и негромко произнес:

— Я собирался попасть в кабинет Юнги. Хотел проверить кое-какие документы.

У Чонгука тут же напряглась челюсть, но сбрасывать с себя чужие руки он не стал, и Тэхён, уловив это, только крепче сцепил пальцы в замок.

— Не успел, — продолжил после короткой паузы. — Джисоп меня застукал в коридоре раньше, пришлось на ходу придумывать другую версию. Сказал ему, что просто вышел пройтись, а потом отдал перчатки и сделал вид, будто поверил его рассказу про прогулку на улице.

Последние слова Тэхён выдохнул ему в шейный позвонок, пустив по коже горячую дрожь, и Чонгук понял: это признание прозвучало не потому, что Тэхёну нечего было скрывать, а потому, что скрывать дальше уже стало бессмысленно.

Тэхён замолчал, но рук не разжал. Наоборот, сцепил пальцы у него на животе крепче, будто ждал раздражения, холодного замечания или хотя бы тяжёлого вздоха, которым обычно заканчиваются подобные признания. Однако Чонгук не попытался вырваться и не сдвинулся ни на дюйм. Он продолжал смотреть в окно, за которым снег медленно стирал очертания сада, и мысленно раскладывал услышанное по уже знакомой схеме: факт, версия, предположение. Джисоп встретил Тэхёна раньше, чем тот добрался до кабинета, после этого маршрут обоих изменился, а значит, эта встреча могла оказаться важнее, чем выглядела на первый взгляд.

Они спугнули друг друга.

— Поэтому ты так спокойно воспринял мои вопросы, — произнес Чонгук спустя несколько затяжных секунд. Голос прозвучал без обвинения. Он слегка повернул голову, ловя боковым зрением отражение Тэхёна в стекле. — Потому что заранее понимал, насколько подозрительно это выглядит?

Тэхён коротко усмехнулся. Он опустил подбородок Чонгуку на плечо и на мгновение прикрыл глаза, словно позволил себе показную усталость, которую до этого скрывал за спокойствием. Потом медленно качнул головой:

— Нет. Я спокойно воспринял их потому, что на твоем месте задавал бы те же самые вопросы. Если бы кто-то признался мне, что собирался ночью проникнуть в чужой кабинет, а потом последний человек, который его видел, оказался мертвым, я бы тоже не оставил это без внимания.

Чонгук едва заметно кивнул. Этот ответ понравился ему больше оправдания. Люди, которым нечего сказать, обычно начинают защищаться, а люди, которым есть что скрывать, чаще всего пытаются перевести разговор. Тэхён же не делал ни того, ни другого — он просто признавал очевидное, и именно поэтому Чонгук не чувствовал раздражения.

— Что ты рассчитывал найти в кабинете? — спросил он после паузы.

На этот раз молчание затянулось. Чонгук почти физически ощущал, как Тэхён взвешивает ответ.

— Что-нибудь связанное с часами, — наконец произнес тот.

Чонгук тяжело выдохнул через нос.

— Звучит очень расплывчато.

— Потому что ничего конкретного у меня не было, — отозвался Тэхён. — Только ощущение, что все происходящее не имеет отношения к обычному аукциону. Слишком много секретности.

Чонгук медленно развернулся в кольце его рук. Тэхён не отпустил. Вблизи Чонгук видел, что за внешним спокойствием прячется та же самая напряжённая работа мысли, которая не давала покоя ему самому.

— Продолжай.

Тэхён выдержал его взгляд.

— Хегё считала, что Юнги продает не часы. Или, по крайней мере, не только часы. Она не могла объяснить это логически. Просто говорила, что вокруг этой сделки слишком много людей, которые боятся не проиграть торги, а упустить что-то другое. Поэтому я хотел посмотреть документы. Любые. Переписку, договоры, каталоги, оценки. Хоть что-нибудь, что объяснило бы, зачем ради старого механизма собрали в одном доме настолько разношерстную компанию.

Чонгук отвёл взгляд. Снег продолжал валить густой белой стеной. Где-то в городе уже, возможно, выделили людей для расчистки дороги.

Мысль, озвученная Тэхёном, посещала и его самого. Если бы речь шла только о деньгах, люди вели бы себя иначе. Здесь же каждый что-то недоговаривал, каждый обходил стороной одну и ту же тему, и чем больше Чонгук наблюдал за ними, тем сильнее убеждался: часы были лишь верхним слоем айсберга.

— И Джисоп это понял, — тихо произнес он.

Тэхён сразу перестал улыбаться. Его пальцы на талии Чонгука едва заметно напряглись.

— Да. Более того, мне кажется, он понял это раньше многих. Когда мы разговаривали в коридоре, он выглядел не как человек, который собирается подышать воздухом. Он выглядел так, словно уже сложил у себя в голове часть картины и теперь пытался решить, что с ней делать.

Чонгук несколько секунд молчал, потом поднял глаза:

— Ты не думаешь, что он действительно собирался на улицу?

— Конечно нет.

Между ними снова повисла тишина. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как в голове медленно складывается еще один фрагмент общей картины.

— Значит, он собирался вниз, — произнес Чонгук.

— Да.

— Для того чтобы с кем-то встретиться.

Тэхён внимательно посмотрел ему в глаза.

— Ты уже понимаешь, куда он пошел?

Чонгук повернулся к окну. Снежинки ударялись о стекло и тут же исчезали в белой круговерти.

— Нет, — ответил честно. — Но я все сильнее подозреваю, что в этом доме есть место, куда в ту ночь пытались попасть сразу несколько человек.

Чонгук отвёл взгляд от окна и медленно провел ладонью по затылку. Мысли наконец перестали метаться между версиями и начали выстраиваться в привычный порядок. Он уже поговорил почти со всеми гостями, выслушал их объяснения, отметил противоречия и паузы, но картина все еще оставалась неполной. Слишком много событий происходило после девяти вечера, а несколько часов ночи по-прежнему проваливались в темноту без четких свидетелей и подтверждений.

Тэхён, словно уловив ход его мыслей, ослабил объятия и взглянул вопросительно. Чонгук ответил не сразу. Он мысленно перебирал лица присутствующих, словно расставлял фигуры на доске перед следующим ходом. Кто-то уже рассказал свою версию. Кто-то попытался скрыть часть правды, но несколько человек до сих пор оставались за пределами круга опрашиваемых.

— Мне осталось поговорить еще с тремя, — наконец произнес он.

Тэхён слегка нахмурился. В его взгляде мелькнуло удивление, потому что основные гости уже успели пройти через вопросы Чонгука, однако почти сразу он понял, о ком идет речь.

— Повар, официант и Сокджин? — уточнил.

Чонгук коротко кивнул. Именно эти трое выпадали из общей картины сильнее остальных. Повар и официант свободно перемещались по дому весь вечер, видели гостей в менее формальной обстановке и могли заметить вещи, которые сами гости сочли незначительными. А Сокджин вообще стоял особняком. Он приехал сюда не за деньгами и не за аукционом. Его интересовали сами часы, и чем больше Чонгук узнавал историю этого лота, тем меньше верил в случайность присутствия каждого в этом доме.

Несколько секунд они молчали. Чонгук уже понимал, что ответы этих троих вряд ли принесут готовое решение. Но опыт подсказывал ему другое: иногда дело сдвигает не главная улика и не громкое признание, а человек, который случайно запомнил чужой взгляд, услышал обрывок разговора или обратил внимание на деталь, которую все остальные посчитали несущественной. Однако сейчас мысли Чонгука все чаще возвращались не к повару и не к официанту.

Перед внутренним взглядом снова возникало спокойное лицо Сокджина, его безупречная выдержка за ужином, его интерес к часам и то обстоятельство, которое Чонгук отметил лишь вскользь, а теперь никак не мог отпустить. Когда в доме раздался крик, на него вышли почти все. Кто-то появился сразу, кто-то спустя минуту, кто-то успел натянуть одежду на ходу, но Сокджина среди первых людей в гостиной не оказалось.

Само по себе это ничего не доказывало. Чонгук слишком хорошо знал цену поспешным выводам: кто-то мог крепко спать, принимать душ, слушать музыку в наушниках или просто не сразу понять, что происходит. Однако любая необычная деталь заслуживала внимания, особенно если касалась человека, который приехал в этот дом ради предмета, вокруг которого постепенно начинало вращаться все расследование.

Тэхён внимательно наблюдал за ним и, похоже, без труда уловил направление мыслей. Чонгук всегда становился особенно тихим, когда в голове начинала складываться новая версия: не потому что верил в нее, а потому что пытался проверить ее на прочность прежде, чем позволить себе озвучить.

— Ты хочешь поговорить с Сокджином прямо сейчас, — произнес Тэхён.

Чонгук медленно кивнул и наконец отступил от окна. Чем дольше он размышлял об этом, тем меньше ему нравилось промедление.

Решение пришло быстро. Чонгук больше не видел смысла откладывать разговор с Сокджином до вечера или до окончания остальных допросов. Если его отсутствие утром действительно имело простое объяснение, оно никуда не денется. А если за этим стояло что-то другое, каждая лишняя минута только давала человеку время подготовиться.

Он вышел из комнаты первым. Тэхён молча последовал за ним, и вскоре они уже шагали по притихшему коридору второго этажа. Особняк словно вымер после утренней суматохи. Только ветер временами бился в окна, а старые доски едва слышно отзывались под ногами. Остановившись возле нужной двери, Чонгук поднял руку и несколько раз уверенно постучал. Ответа не последовало.

Он подождал. Затем постучал снова, уже громче. За дверью по-прежнему сохранялась тишина: ни шагов, ни шороха одежды, ни характерной паузы человека, который решает, открывать ему или нет.

Чонгук нахмурился и бросил короткий взгляд на Тэхёна. Тот тоже прислушивался. Комната выглядела пустой. По крайней мере, создавалось именно такое впечатление.

Несколько секунд Чонгук размышлял, стоит ли попытаться открыть дверь, но быстро отказался от этой идеи. Пока у него не было оснований вламываться в чужую комнату.

Они спустились на первый этаж. Чем ближе становилась столовая, тем отчётливее в воздухе ощущался запах свежесваренного кофе. Этот запах казался почти неуместным после всего произошедшего утром.

Чонгук переступил порог столовой и сразу замер. За длинным столом сидели двое. Перед каждым стояла чашка кофе, над которой еще поднимался пар. Сокджин сидел ближе к окну. Напротив расположился официант. Ни один из них не разговаривал.

Первым взгляд Чонгука зацепился за Сокджина. Тот выглядел так, будто за последние часы постарел на несколько лет: лицо осунулось, кожа приобрела болезненную бледность, даже пальцы, обхватывающие чашку, выглядели напряжёнными, словно тепло фарфора оставалось единственным, за что он сейчас мог хвататься. Когда их взгляды встретились, в глазах Сокджина мелькнуло не раздражение от внезапного появления следователя, а что-то значительно хуже — плохо скрытый страх.

Официант выглядел не лучше. Молодой мужчина сидел слишком прямо и смотрел в чашку так пристально, будто боялся поднять глаза на окружающих. Его плечи застыли, а пальцы время от времени непроизвольно соскальзывали с ручки чашки и тут же возвращались обратно. Потерянный, выбитый из колеи, он производил впечатление человека, который увидел или узнал нечто такое, что до сих пор не мог уложить в голове.

Сокджин вскинул голову в тот самый момент, когда Чонгук переступил порог столовой. До этого он смотрел исключительно в чашку, словно пытался найти ответы в тёмной поверхности кофе, но теперь его взгляд вцепился в Чонгука с жадностью, будто тот мог отменить произошедшее одним только словом. Губы Сокджина дрогнули раньше, чем он заговорил.

— Это правда? — спросил он хрипло. — Всё, что говорят… правда?

Чонгук не стал уточнять, что именно тот имеет в виду. Вопрос прозвучал слишком очевидно. В доме обнаружили тело. Людей заперла метель. Связи не было. Слухи уже начали расползаться по особняку быстрее любых официальных объяснений, поэтому Чонгук просто выдержал его взгляд и коротко кивнул.

— Да.

Сокджин замер. Его пальцы соскользнули с чашки и безвольно легли на столешницу. Несколько секунд он просто смотрел перед собой, будто надеялся услышать другое: опровержение, что угодно, кроме подтверждения. Потом медленно качнул головой. И без того бледное лицо словно потеряло остатки красок. Чонгук не думал, что человек способен побледнеть еще сильнее, но сейчас Сокджин выглядел именно так. Под глазами проступили тёмные тени, а губы приобрели сероватый оттенок.

— Мы ведь вчера вместе пили, — произнес Сокджин так тихо, словно обращался не к ним, а к кому-то невидимому рядом. Его взгляд скользнул мимо Чонгука и остановился где-то в пустоте. — До самой ночи сидели в гостиной. Разговаривали. Спорили о часах. Он смеялся…

Он осекся и крепче обхватил чашку обеими руками. Горячий фарфор дрогнул между его пальцами. Кофе плеснулся о стенки, но Сокджин этого будто даже не заметил. Казалось, перед его глазами сейчас была не столовая, а вечер, который всего несколько часов назад еще казался совершенно обычным.

Чонгук ничего не ответил. Вместо этого он спокойно вытащил телефон, положил его на стол экраном вниз и незаметным движением включил запись. Вряд ли Сокджин сейчас контролировал собственную речь, а именно такие моменты чаще всего приносили больше пользы, чем любой формальный допрос. Он занял место рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

Тэхён понял его без слов. Он отодвинул стул и сел следом чуть сбоку, позволяя Сокджину не чувствовать себя зажатым.

— Что же теперь будет?.. — пробормотал Сокджин, качая головой. — Господи… что теперь будет…

Чонгук внимательно наблюдал за ним. В этих словах не звучал страх перед полицией или расследованием. Не звучала тревога человека, опасающегося подозрений, проскальзывала скорее растерянность человека, который внезапно осознал масштаб произошедшего и пока не понимал, как жить дальше с полученным знанием.

— Вы хорошо общались с Джисопом? — мягко спросил Чонгук.

Сокджин не сразу отреагировал на вопрос. Он продолжал смотреть в чашку еще несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Нет… то есть да… не знаю. Мы не были друзьями. Но вчера разговаривали много. Наверное, больше, чем за все предыдущие встречи вместе взятые. Он оказался умнее, чем я думал.

В столовой повисла тяжёлая тишина. Только часы на дальней стене размеренно отсчитывали секунды. Сокджин тяжело выдохнул и провел ладонью по лицу. Жест получился беспомощным, словно он пытался стереть с кожи последние несколько часов. Чашка так и осталась стоять перед ним нетронутой, а кофе уже перестал парить.

— Я просто не понимаю, — пробормотал он. — Что теперь будет? Как мы вообще отсюда выйдем? Дорогу замело. Связи нет. Полиция должна приехать, но как она сюда доберется? А если снег продолжит идти?

Он говорил все быстрее, будто вопросы цеплялись друг за друга и не давали ему остановиться. Взгляд метался между окном и столом, ни на чем не задерживаясь надолго. Со стороны это выглядело как обычная растерянность.

— Это же ненормально, — продолжал он сокрушаться. — Сегодня должен был быть аукцион, но вместо этого в доме мертвый человек. Телефоны не работают. Никто не может уехать. Такое вообще бывает? А если это не случайность, среди нас есть убийца!

Официант напротив нервно сглотнул и опустил глаза еще ниже. Он до сих пор не произнес ни слова, но каждое новое предложение Сокджина заставляло его сильнее вжиматься в спинку стула. Чонгук отметил это краем сознания, однако сейчас его больше интересовал сам Сокджин.

Тот внезапно оборвал себя на полуслове. Несколько секунд сидел неподвижно, будто только сейчас заметил, что говорит вслух, затем резко вскинул голову и посмотрел прямо на Чонгука. В его глазах мелькнуло удивление человека, который внезапно вспомнил что-то важное.

— Подождите, — Сокджин нахмурился. Его взгляд скользнул от Чонгука к Тэхёну и снова вернулся обратно. — Вы ведь приехали под другим именем, — медленно произнес он. — Все считали вас обычным гостем. Значит… вы врали с самого начала?

В столовой стало тихо.

— Вы следователь? — спросил Сокджин уже увереннее. — Это тоже правда?

Чонгук выдержал его взгляд. Он не стал оправдываться, объяснять причины своего появления в особняке или пересказывать обстоятельства расследования. Просто кивнул.

— Да. Это правда.

Сокджин несколько секунд смотрел на него не мигая. Потом медленно откинулся на спинку стула, словно эта новость окончательно лишила его последних сил. Он потер глаза и тяжело выдохнул.

Чонгук дождался, пока молчание немного уляжется. Он не спешил переходить к прямым вопросам. Сейчас Сокджин находился в том состоянии, когда человек охотнее рассказывает сам, чем отвечает на давление. Именно поэтому Чонгук заговорил спокойно, почти буднично.

— Значит, вы с Джисопом вчера пили вместе?

Сокджин медленно кивнул.

— Да. После ужина. Сначала просто разговаривали. Потом нам принесли еще бутылку вина. Потом еще одну. В какой-то момент я перестал следить за временем.

Чонгук слегка подался вперед.

— Кто принес вино?

— Официант. Ким Сухён.

При звуке собственного имени Сухён вздрогнул и поднял голову. В его глазах мелькнула растерянность человека, который не ожидал оказаться частью разговора. Однако возражать он не стал и только коротко кивнул, подтверждая слова Сокджина.

— Мы немного увлеклись, — продолжил Сокджин с усмешкой, которая тут же погасла. — Вообще-то больше, чем немного. Джисоп рассказывал какие-то истории из своей практики. Я спорил с ним о часах. Потом мы начали спорить уже обо всем подряд.

Чонгук внимательно слушал. Пока ничего необычного. Обычный вечер двух людей, перебравших алкоголя. Однако важнее зачастую оказывались не сами события, а детали, которые человек вспоминает спонтанно.

— Как долго это продолжалось?

Сокджин потер лоб.

— Долго. Очень долго. Думаю, уже перевалило за полночь. Может быть, час ночи. Может, даже позже. Честно говоря, я не смотрел на часы. Мы оба уже выпили достаточно, чтобы потерять счет времени, — он вдруг качнул головой и неожиданно хмыкнул. — В какой-то момент мы даже умудрились опрокинуть бокал. Джисоп задел его рукой во время спора. Вино разлилось по столу и полу. Кажется, мы тогда смеялись как идиоты.

— И когда вы разошлись?

Сокджин нахмурился. Вопрос явно заставил напрячь память сильнее.

— Этого я уже точно не скажу. Помню, что в гостиной оставались только мы. Помню камин. Помню бутылку на столе. А потом… потом Джисоп сказал, что хочет еще кое-что проверить перед сном. Или посмотреть. Не знаю. Формулировку не вспомню. И после этого мы разошлись по своим комнатам.

Чонгук некоторое время молчал, давая Сокджину возможность самому дополнить воспоминание. Тот не спешил, смотрел в остывающий кофе и будто заново переживал вчерашний вечер, пытаясь отделить реальные события от обрывков, которые успел размыть алкоголь.

— Вы сказали, что после этого разошлись по комнатам, — наконец произнес Чонгук. — Вы видели, как Джисоп поднялся к себе?

Сокджин поднял голову.

— Нет, — ответ прозвучал уверенно. Значительно увереннее многих предыдущих. — Мы поговорили о том, что пора заканчивать вечер. Потом я встал и ушел к себе. Вот и все, — ненадолго замолчал. — Джисоп остался в гостиной.

Чонгук слегка наклонил голову.

— Один?

— Насколько я помню, да, — Сокджин потер лоб и нахмурился, словно пытался заставить память работать лучше. — Хотя… погодите. Сухён тогда еще был где-то рядом, — посмотрел на официанта. — Вы убирали бокалы или собирали бутылки, верно? Но Джисоп точно не пошел наверх вместе со мной. Это я помню.

За столом стало тихо. Чонгук почувствовал, как рядом едва заметно напрягся Тэхён. Эта деталь меняла последовательность событий. До сих пор Чонгук предполагал, что после разговора мужчины одновременно разошлись по своим комнатам. Теперь выходило иначе: Сокджин ушел, а Джисоп остался внизу в одиночестве.

— И вас это не удивило? — спокойно спросил Чонгук.

Сокджин качнул головой.

— Нет. Мы оба выпили. Люди после такого ведут себя по-разному. Кто-то сразу ложится спать. Кто-то сидит еще полчаса перед камином. Честно говоря, тогда мне это показалось совершенно нормальным.

Чонгук кивнул и перевел взгляд на официанта. Сухён тут же выпрямился, словно почувствовал, что разговор постепенно начинает смещаться в его сторону, а сам Чонгук мысленно отметил новую точку на временной линии: Сокджин покинул гостиную первым, оставив Джисопа внизу. Теперь оставалось понять, кто видел Джисопа следующим.

— А вы?

Сухён заметно напрягся.

— Я?

— Вы оставались в гостиной после того, как Сокджин ушел?

Официант сглотнул и медленно кивнул.

— Да. Оставался.

Чонгук не торопил его. Он видел, что молодой человек нервничает значительно сильнее Сокджина. Тот переживал произошедшее, Сухён же выглядел человеком, который боялся сказать что-нибудь неправильно или лишнего.

— Я несколько раз приносил им вино, — начал он. — Потом убирал пустые бутылки и бокалы. Они уже были довольно пьяными. Особенно господин Джисоп.

Тэхён молча наблюдал за ним.

Сухён бросил на него короткий взгляд и продолжил:

— Насчет пролитого вина… я его не видел. Господин Джисоп сидел ближе ко мне и практически заслонял стол собой. Я только потом заметил, что пол скользкий, когда начал убирать, однако решил не беспокоить гостей и закончить уже утром.

Чонгук слегка нахмурился.

— Джисоп действительно был настолько пьян?

— Да, — ответ последовал мгновенно. — Он шатался, когда вставал. Один раз едва не зацепил кресло. Поэтому я предложил проводить его до комнаты.

В столовой повисла короткая пауза.

— И что он ответил? — спросил Чонгук.

Сухён нервно провел ладонью по колену.

— Очень резко отказался. Грубее, чем обычно разговаривал с персоналом. Сказал что-то вроде: «Не надо меня провожать».

Сухён ненадолго замолчал, словно восстанавливая события по порядку.

Чонгук задумчиво кивнул.

— Он даже разозлился. Сказал, что сам знает дорогу до своей комнаты. Потом добавил, что еще немного посидит в гостиной.

Сокджин медленно потер подбородок.

— Теперь я тоже это вспоминаю. Тогда мне показалось, что он просто не хотел выглядеть пьяным.

— Возможно, — согласился Сухён. — После этого я ушел. Вернулся на кухню, закончил дела после ужина, проверил кладовую, убрал оставшуюся посуду и выключил оборудование.

Чонгук внимательно следил за ним.

— Сколько времени это заняло?

— Не знаю точно. Может, двадцать минут. Может, чуть больше. Я не смотрел на часы.

— После кухни сразу пошли к себе?

— Да. Когда я закончил работу, поднялся в свою комнату. Больше в гостиную не возвращался. Господина Джисопа после этого не видел.

В столовой ненадолго воцарилась тишина.

— Ночью ничего не слышали? — спросил Чонгук.

Сухён покачал головой.

— Ничего. Ни шагов. Ни криков. Ни звука падения. Вообще ничего. Если ночью кто-то ходил по дому, я этого не слышал.

Чонгук медленно откинулся на спинку стула. У него появилась важная точка на временной линии. Сокджин ушел первым. Сухён видел Джисопа живым после ухода Сокджина. Затем Сухён покинул гостиную, оставив Джисопа одного у камина. После этого начинался тот самый промежуток времени, в котором пока не было ни одного свидетеля.

Чонгук медленно кивнул. Временная линия выглядела немного яснее, чем час назад, хотя это приносило больше вопросов, чем ответов. Он уже собирался задать следующий вопрос, когда со стороны двери послышались тяжёлые шаги.

Все невольно обернулись.

На пороге столовой стояло новое лицо, и Чонгук сделал вывод, что это повар — Ли Минхо.

Тот выглядел так, словно последние несколько часов провел не за отдыхом, а за борьбой с собственным раздражением. Высокий, широкоплечий, с тёмными кругами под глазами и нахмуренными бровями, он остановился в дверях и молча оглядел присутствующих. Его взгляд прошелся по Сухёну, задержался на Сокджине и наконец остановился на Чонгуке.

Минхо ничего не сказал, но Чонгук заметил, как изменилось выражение его лица, когда взгляд опустился ниже и наткнулся на телефон, лежащий на столе экраном вниз.

Повар прищурился, слишком быстро понял, что происходит. На мгновение в его глазах мелькнуло откровенное недовольство.

— Уже начали без меня? — сухо бросил он.

Сухён заметно съёжился на стуле. Тэхён, наоборот, лениво откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, наблюдая за новым гостем так, словно смотрел интересный спектакль.

Минхо шагнул в столовую.

Чонгук спокойно выдержал его взгляд, а сам мысленно отметил еще одну деталь: за последние несколько часов он видел испуг, шок, растерянность, злость и даже скрытую панику, но Ли Минхо оказался первым человеком в этом доме, которого больше раздражало расследование, чем сама смерть Джисопа.

— Похоже, я последний, кого осталось допросить.

Минхо произнес это без тени вопроса. Он прошел к столу, отодвинул свободный стул и сел так, словно делал одолжение всем присутствующим. Взгляд снова скользнул по телефону Чонгука, но на этот раз задержался на нем дольше. Потом Ли Минхо недовольно поджал губы и перевел глаза на следователя.

— Значит, следователь? Как удобно… спрашивайте.

Чонгук не стал тратить время на вступление.

— Где вы находились вчера вечером?

— На кухне.

Ответ прозвучал мгновенно.

— До которого часа?

— Примерно до двенадцати. Может, на десять минут позже. После ужина нужно было разобрать продукты, подготовить часть заготовок на следующий день, проверить холодильники и закончить уборку.

Минхо говорил сухо и без лишних подробностей. Казалось, этот разговор раздражал его уже самим фактом существования.

— Кто-нибудь заходил к вам?

— Сухён, — повар кивнул в сторону официанта. — Несколько раз. Забирал вино. Сказал, что гости сидят в гостиной и продолжают отдыхать.

Сухён сразу подтвердил:

— Да. Так и было.

Минхо сложил руки на груди.

— Собственно, это все, что я знаю о вечере гостей. Я работал. В гостиной не сидел. Их разговоров не слышал. Кто с кем пил — тоже не следил.

Чонгук внимательно наблюдал за ним.

— После двенадцати?

— Закончил дела и поднялся к себе.

— В комнату персонала?

— Да, — Минхо посмотрел на него так, будто вопрос показался ему бессмысленным. — Куда еще я должен был пойти?

Тэхён тихо хмыкнул, но вмешиваться не стал.

— Ночью что-нибудь слышали? — продолжил Чонгук.

— Нет, — Минхо даже не задумался. — Ничего. Ни криков. Ни шагов. Ни шума. Уснул почти сразу. Проснулся уже утром, когда началась вся эта история.

— Вы не слышали крик?

— Я сплю в берушах, поэтому нет. Я проснулся по будильнику, и уже когда вышел и спустился на кухню, узнал, что происходит.

— От кого узнали?

— От госпожи Хегё.

За столом воцарилась тишина. Чонгук смотрел на повара несколько секунд: показания выглядели предельными простыми, даже слишком. Почти весь вечер Минхо провел на кухне, потом ушел в свою комнату. Никого не видел. Ничего не слышал. Именно такие безупречные показания обычно нравились следователям меньше всего.

Чонгук смотрел на людей за столом и мысленно восстанавливал последние часы жизни Джисопа. После ужина тот остался в гостиной. Потом столкнулся с Тэхёном. Чимин видел, как Джисоп спустился вниз. Затем тот несколько часов пил с Сокджином у камина, обсуждая часы, аукцион и самого Юнги. После этого Сокджин поднялся к себе, а Джисоп остался внизу.

Следующим его видел Сухён. Джисоп был пьян, но не настолько, чтобы не понимать происходящего. Он отказался от помощи, отказался идти в комнату и настоял, что еще побудет в гостиной. После этого Сухён ушел на кухню. Позже ушел к себе. И больше Джисопа никто не видел.

Именно здесь история ломалась.

Слишком много людей заканчивали свои показания одинаково. Каждый уходил к себе. Каждый ничего не слышал. Каждый просыпался только утром. Если верить всем рассказам одновременно, получалось, что Джисоп после ухода Сухёна остался совершенно один в огромном доме, а затем каким-то образом оказался мертвым. Подобные совпадения Чонгук не любил. В расследованиях они почти никогда не оказывались настоящими совпадениями.

Кто-то лгал.

Обязательно убийца. Но не обязательно человек, скрывающий преступление. Возможно, кто-то просто не хотел признаваться, что ночью выходил из комнаты. Возможно, скрывал собственную тайну, не связанную со смертью Джисопа. Но хотя бы один человек из присутствующих определенно говорил не всю правду, иначе в этой цепочке не возникло бы такого большого провала.

Однако чем дольше Чонгук думал, тем сильнее убеждался, что искать ложь в показаниях недостаточно. Все дороги снова приводили его к одному и тому же размышлению: к старым карманным часам, ради которых эти люди приехали в особняк. К часам, о которых Джисоп говорил перед смертью. К часам, из-за которых Тэхён хотел попасть в кабинет Юнги, а Хегё заподозрила, что на самом деле продается вовсе не коллекционный лот.

Если мотив существовал, он скрывался не в гостиной и не в спальнях. Он скрывался в прошлом этих часов, и пока Чонгук не поймет, почему вокруг одного старого механизма собралось столько секретов, он будет видеть только последствия преступления, но не его причину.

Чонгук не сразу задал следующий вопрос. Он не собирался спрашивать в лоб. Прямой вопрос о часах заставил бы Сокджина спрятаться. Нужно было подвести его к этому осторожно.

— Вы сказали, что спорили с Джисопом о часах, — произнес Чонгук наконец, обращаясь вновь к Сокджину.

Сокджин поднял глаза не сразу. Сначала его пальцы обхватили чашку крепче, потом большой палец скользнул по фарфоровому краю, будто вытер невидимую каплю, и только после этого он посмотрел на Чонгука.

— Да, — сказал Сокджин. — Обычный спор двух людей, которые выпили больше, чем следовало.

— О чем вы спорили?

— О происхождении. О том, насколько Юнги вообще имел право выставлять их на закрытом аукционе.

Последняя фраза прозвучала спокойно, но в ней что-то изменилось. Не голос даже — а дыхание. Сокджин произнес ее чуть тише, на выдохе, будто в самом конце резко вспомнил, что говорит не с собутыльником у камина, а со следователем за столом. Чонгук не стал хвататься за это сразу. Если нажать слишком рано, человек успеет закрыться и упаковать фразы неточной формулировкой.

— Почему вас волновало его право? — спросил Чонгук. — Для участника торгов это странный вопрос. Обычно людей интересует подлинность лота, возможная цена и шанс перебить конкурентов.

Сокджин коротко усмехнулся. Улыбка не задержалась на лице и тут же осыпалась, как тонкий лёд под каблуком.

— Я не самый обычный участник торгов.

— Это я уже понял.

Сухён напротив снова опустил глаза в чашку, но движение вышло слишком поспешным. Чонгук перевел взгляд на него, и официант тут же выпрямился, словно его поймали за подслушиванием, хотя подслушивать в этой столовой уже давно было нечего: все слова лежали на столе между ними, грязные, липкие, как вчерашнее вино на паркете.

— Вы слышали их спор? — спросил Чонгук.

Сухён сглотнул. Кадык дернулся под кожей.

— Не полностью.

— Но часть слышали.

— Да.

Сокджин медленно повернул голову к официанту. Никакой угрозы в этом движении не было, но Сухён сразу сжал плечи, и этого хватило: они оба помнили одну и ту же деталь, только один надеялся, что второй промолчит.

— Что именно? — спросил Чонгук.

Сухён потер ладони о колени, потом сцепил пальцы.

— Господин Сокджин сказал… — он запнулся и бросил короткий взгляд на Сокджина. — Сказал, что часы должны вернуться домой.

В столовой повисла тишина. За окном ветер ударил снегом в стекло.

— Домой, — повторил Чонгук.

Сокджин опустил взгляд на чашку:

— Люди после алкоголя говорят крайне неосторожно.

Чонгук не давил, дав возможность пояснить слова, однако Сокджин не спешил с ответом.

— Как Джисоп отреагировал? — разорвал тишину следователь.

Пальцы Сокджина наконец отцепились от чашки и легли на столешницу.

— Сказал, что у вещей нет дома. Есть владелец, документы и тот, кто способен заплатить больше остальных.

— А вы?

Сокджин медленно втянул воздух через нос.

— А я сказал, что не всегда в документах содержится правда.

— Например, какая? — спросил Чонгук, подавшись вперед.

Сокджин усмехнулся, но в усмешке не осталось ни светской мягкости, ни прежней усталости. Только горечь.

— Что эти часы не вещь Мин Юнги.

— Юридически?

— Юридически, скорее всего, как раз принадлежали Мин Юнги, — отрезал Сокджин. — Именно поэтому я и приехал не с претензией, а с деньгами, чтобы вернуть их.

Фраза сорвалась быстрее, чем тот успел ее удержать. После лицо Сокджина застыло, и Чонгук увидел главное: человек не оговорился. Он просто на секунду устал выбирать безопасные в диалоге слова.

— Что вы имеете в виду под словом «вернуть»? Куда?

Сокджин прикрыл глаза. Сейчас перед Чонгуком сидел мужчина, которому слишком долго приходилось делать вид, будто личная боль — это всего лишь интерес к старинному механизму.

— В семью, — сказал Сокджин наконец.

Сухён замер напротив. Тэхён, до этого молчавший чуть сбоку, почти незаметно поднял глаза.

Часы были созданы в семье Ким, вспомнил Чонгук слова Юнги. Он не перебивал, молча ждал.

— Их сделали мои предки, — продолжил Сокджин. Голос звучал тише, но тверже. — Механизм, корпус, гравировку, всю работу.

Вот оно что. Перед ним сидел потомок тех, кто когда-то собрал этот механизм руками, вложил в него имя, мастерство и семейную память.

Если часы сделали его предки, если в семье о них помнили как о вещи, в которой содержится имя дома, значит, Сокджин приехал сюда не за простым предметом. Он приехал за частью собственной истории, которую кто-то другой выставил на продажу.

Чонгук был прав: дело держалось на часах. Все детали крутились вокруг главного, как стрелки вокруг циферблата, возвращаясь к одной и той же точке: Юнги продавал не просто старый механизм, Хегё боялась не просто проиграть торги, а Тэхён искал документы не из праздного любопытства. Джисоп перед смертью хотел что-то проверить, а Сокджин сидел сейчас напротив, слишком бледный и слишком задетый для человека, который всего лишь хотел купить красивую вещь.

— Что случилось с часами дальше? — Чонгук вопросительно поднял бровь.

— Были переданы другой семье. Подарены, если верить семейной истории, — в голосе улавливалось презрение. — Хотя такие подарки редко бывают просто жестом щедрости. Скорее благодарностью или попыткой закрепить союз. Документов почти не осталось. Только записи, фотографии, несколько писем и описание внутренней гравировки.

Чонгук слушал, не отводя взгляда.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

Сокджин посмотрел на него холодно.

— Потому что я приехал сюда не исповедоваться. Я хочу вернуть то, что по праву принадлежит моей семье, — Сокджин задумчиво перевел взгляд в окно. — Можете считать это сентиментальностью. Можете — одержимостью. Мне все равно, — вернул взгляд на Чонгука. — Я не собирался устраивать скандал и не собирался никого шантажировать. Я хотел выиграть торги и закрыть вопрос так, чтобы больше никто не имел права ставить эти часы на стол как что-то имеющее цену.

Чонгук медленно выдохнул. Пока что в этом признании не было прямого мотива для убийства.

— Джисоп знал, что часы связаны с вашей семьей?

Сокджин не ответил сразу. Пауза стала тяжёлой.

— После вчерашнего разговора — возможно.

— Что вы имеете в виду под «возможно»?

— Он был пьян, но не глуп. Сначала смеялся. Потом перестал. Спросил, откуда я так уверен в гравировке, если часы еще никто из гостей не видел вблизи. Я сказал, что у меня есть старые описания. Он спросил, семейные ли. Я не ответил.

— Но он понял, — Чонгук кивнул сам себе.

— Думаю, да.

Официант побледнел еще сильнее. Чонгук отметил это, но мыслями ушел к Джисопу.

Тот не просто спорил о цене и происхождении. Вероятно, он начал думать о том, что часы могли быть не только семейной реликвией. Могли хранить или открывать что-то еще. И если он после этого остался внизу, если сказал Сокджину, что хочет «проверить кое-что перед сном», то интересовало его определенно не вино.

— Что именно он собирался проверить? — спросил Чонгук у Сокджина.

Сокджин поднял на него глаза. Те оказались сухими, измученными и злыми от бессилия.

— Если бы я знал, он, возможно, сейчас сидел бы здесь, а не лежал у камина.

Это все еще ничего не доказывало. Сокджин мог быть потомком мастеров, мог считать часы частью семейной истории, мог ненавидеть саму мысль о том, что Юнги выставил их на торги, и все равно не иметь никакого отношения к смерти Джисопа. Личная причина не равнялась убийству, как страх не равнялся вине, а пауза перед ответом — лжи.

Чонгук слишком хорошо знал, насколько опасно принимать найденный мотив за готовое объяснение: расследование в такие моменты начинает подгонять факты под красивую версию, и именно тогда следователь теряет преступника. Пока у него появилось только одно — у часов больше не было нейтральной биографии. У них появилась история. И если Сокджин оказался связан с часами кровью и памятью семьи, то почему остальные должны были быть просто покупателями?

Эта мысль неприятно зацепилась внутри и уже не отпускала.

Возможно, каждый в этом доме приехал не за экспонатом и редкостью, не за правом похвастаться новой вещью в частной коллекции. Возможно, у каждого была своя причина получить эти часы: у Хегё — страх перед тем, что спрятано в сделке, у Тэхёна — необходимость добраться до документов, у Юнги — желание удержать контроль над тем, что он сам до конца не понимал или понимал слишком хорошо, у Джисопа — открытие, за которое он заплатил жизнью.

Часы перестали быть лотом, они стали точкой, в которой сошлись чужие тайны, и Чонгук впервые отчётливо понял: чтобы найти убийцу, ему придется выяснить не кто хотел купить часы, а кто больше всего боялся, что они достанутся не тому человеку.

Минхо первым нарушил тишину. Он отодвинул стул так резко, что ножки коротко скребнули по полу.

Повар поднялся, поправил рукав тёмной рубашки и посмотрел на Чонгука с сухой неприязнью человека, который уже сказал достаточно и не собирался позволять чужому расследованию распоряжаться его утром.

— Если вопросов ко мне больше нет, мне пора на кухню, — произнес он. — Завтрак сам себя не приготовит. Люди могут сколько угодно обсуждать происшествие, но через час все равно начнут спрашивать кофе и еду.

Чонгук не ответил. Возможно, повар действительно просто хотел вернуться к своим кастрюлям, плите и понятному порядку кухни. А возможно, разговор о часах задел не только тех, кто приехал за ними с деньгами. Чонгук пока не знал, поэтому лишь коротко кивнул, позволяя Минхо уйти, но мысленно оставил его имя рядом с остальными.

Сокджин проводил Минхо взглядом, но почти сразу отвёл глаза. Он несколько секунд сидел неподвижно, потом вдруг поднялся, упершись ладонью в край стола.

— Мне душно, — произнес он глухо, не глядя ни на Чонгука, ни на Тэхёна. — И меня мутит. Я пойду к себе. Если вам еще что-то понадобится, спросите позже.

Чонгук не стал его останавливать. Сейчас у него не было вопросов, которые мог бы задать уходящему в след.

Сокджин вышел, и за ним в столовой на несколько секунд распахнулась плотная и неприятная тишина. Потом дверь закрылась, шаги стихли в коридоре, и Чонгук медленно перевел взгляд на Сухёна. Теперь перед ним остался только официант — бледный, зажатый, с вцепившимися в чашку пальцами, так, будто фарфор мог удержать его от необходимости говорить дальше. Он что-то скрывал и боялся этого.

Чонгук не спешил. После ухода Сокджина столовая будто расширилась. В ней стало больше воздуха, однако атмосфера, наоборот, стала тяжелее. На стене слишком громко тикали часы. Раздавалось слишком отчётливое дыхание Сухёна, которое сбивалось всякий раз, когда взгляд Чонгука задерживался на нем дольше пары секунд.

Официант сидел неподвижно, но неподвижность не имела ничего общего со спокойствием. Так замирают не те, кому нечего сказать, а те, кто надеется, что опасный вопрос пройдет мимо, как шаги за закрытой дверью.

Его пальцы вцепились в чашку, костяшки побелели, плечи сжались, и чем сильнее он пытался исчезнуть за собственным молчанием, тем яснее Чонгук понимал: вот теперь перед ним остался свидетель, которого изнутри распирало от информации.

— Сухён, — произнес Чонгук негромко.

Официант вздрогнул так, будто его окликнули из-за спины.

— Да?

— Посмотрите на меня.

Сухён поднял глаза, но ненадолго. Взгляд тут же сорвался вниз, к столу, к чашке, к собственным рукам — куда угодно, только не к лицу следователя.

— Вы ничего не хотите добавить к тому, что уже рассказали?

— Я… Я устал вчера, — пробормотал он. — После ужина всегда много работы. Гости пили, бутылки, бокалы, кухня… я правда устал.

— После того как вы вернулись к себе, вы сразу уснули?

Сухён дернул плечом, будто слова попали под кожу.

— Не помню.

— Как можно не запомнить, уснули вы или нет, — тихо вмешался Тэхён.

Сухён вскинул на него глаза и тут же пожалел об этом.

— Не надо додумывать за меня, — выдавил тот.

— Я не додумываю, — Тэхён чуть наклонил голову. — Я констатирую факт. Невозможно забыть, уснули ли вы или нет.

Чонгук не стал останавливать Тэхёна. Иногда свидетель открывается не от вопросов следователя, а от случайной фразы человека со стороны, который не допрашивает, но давит и потому неожиданно попадает в самое слабое место. Сухён снова повернулся к Чонгуку, но теперь в его взгляде уже мелькнула паника.

— Сухён, — Чонгук положил ладонь рядом с телефоном, не касаясь его. — Сейчас не тот момент, когда молчание вам поможет. Это не доказывает, что вы причастны к смерти Джисопа. Но доказывает, что вы убрали из рассказа какой-то кусок ночи.

— Я ничего не убирал, — голос сорвался, стал выше.

— Тогда повторите по порядку. После кухни вы пошли куда?

— К себе.

— Во сколько?

— Не знаю.

— Примерно.

— Поздно.

— Насколько поздно?

Сухён молчал. Большой палец начал тереть ручку чашки. Чонгук не стал заполнять паузу. Пусть тишина работает. Пусть Сухён сам услышит, как неубедительно звучит его молчание.

— После того как господин Сокджин ушел, — наконец выдавил официант.

Чонгук сузил глаза.

— То есть вы пошли спать позже, чем сказали сначала.

— Я не хотел врать.

— Но соврали.

Сухён дернулся.

— Я испугался.

— Чего?

Он открыл рот, но ответа не нашел. Или не решился произнести.

— Вас никто не обвиняет в том, что вы не легли по расписанию, — сказал Тэхён. — Здесь умер человек. Чонгуку нужна не ваша дисциплина, а то, что вы видели или слышали.

Сухён посмотрел на него почти беспомощно.

— Я ничего не видел.

Чонгук мгновенно зацепился за формулировку.

— Но слышали.

Сухён замер.

Тишина стала плотной, как снег за окном. Сухён опустил голову, и на этот раз Чонгук ясно увидел, как у него дрогнули плечи. Стало понятно: признание уже подошло к горлу, но человек все еще пытается его проглотить.

— Что вы слышали? — спросил Чонгук.

— Я… — Сухён облизнул губы. — Я вставал ночью.

— Зачем?

— За водой.

— Где взяли воду?

— На кухне. В комнате у меня закончилась бутылка, а во рту пересохло. Я просто хотел воды.

— Вы пошли вниз?

— Да, — Сухён кивнул.

— Во сколько?

— Не знаю. Правда не знаю. Поздно. Дом уже стих. Я думал, все спят.

Сухён сжал глаза на секунду, будто от яркого света, хотя люстра над столом горела мягко.

— Я проходил мимо гостиной.

Чонгук не шелохнулся.

Тэхён тоже замер.

— Дверь была открыта? — спросил Чонгук.

— Не полностью. Приоткрыта. Или… может, не закрыта до конца. Я не подходил близко.

— Почему?

— Потому что услышал голоса.

Сухён произнес это почти шепотом.

Чонгук подался вперед.

— Чьи?

— Господина Джисопа.

— Вы уверены?

— Да. Его голос я узнал. Он говорил громче второго.

— Второго?

Сухён сглотнул.

— Там был кто-то еще.

— Кто?

— Я не знаю.

— Мужчина? Женщина?

— Я не знаю, — повторил Сухён, и теперь в голосе прорезалось отчаяние. — Правда не знаю. Голос был тише. Я не разобрал. Может, мужчина. Наверное, мужчина. Но я не уверен. Они спорили.

— О чем?

— Я не понял.

— Вообще ни одного слова?

— Джисоп сказал что-то резко. Кажется… нет, я не уверен.

— Сухён.

Официант вздрогнул от собственного имени.

— Просто скажите, что осталось в памяти, — мягко попросил Чонгук.

Сухён прикрыл глаза на секунду, собирая обрывки воспоминаний.

— Он сказал: «Ты не понимаешь, что это значит». Или… «ты понимаешь». Я не знаю точно. Там было что-то про «понимаешь». Потом второй ответил тише, я не разобрал. Джисоп снова повысил голос, называя что-то ошибкой. И я ушел.

— Что-то еще услышали?

— Я не стал вслушиваться. Я просто хотел воды. Я не хотел, чтобы меня заметили. Если бы меня увидели возле гостиной ночью, все бы решили, что я подслушивал. Я взял воду и ушел. Я даже не знаю, остался ли тот человек там. Я не знаю.

Тэхён впервые сменил позу, подался чуть вперед.

— Когда вы шли обратно, голоса еще были?

Сухён замялся.

— Я… я не слышал. Может, они замолчали. Может, говорили шепотом. Я быстро шел. Очень быстро. Я не хотел знать.

Чонгук смотрел на него и мысленно перестраивал ночную цепочку. После ухода Сокджина и Сухёна кто-то все-таки вернулся к Джисопу. Разговор был не случайным, не был бессмысленным шумом: если Джисоп говорил «ты понимаешь, что это значит», значит, речь шла о чем-то найденном или вырванном из чужого секрета. Сухён, сам того не желая, только что дал Чонгуку то, чего не хватало — подтверждение, что в тёмном провале ночи существовал еще один человек.

— Почему вы сразу не сказали? — спросил Чонгук.

— Потому что я не должен был ходить ночью по дому, — выдохнул Сухён. — Господин Намджун всегда говорит персоналу не мешаться, если гости отдыхают. А если бы я сказал, что слышал спор, вы бы спросили, почему я не подошел. Почему ушел. Я не знаю почему. Я просто… просто ушел.

Чонгук не ответил сразу. Он мог надавить еще, но видел: тот уже дошел до края. Еще один резкий вопрос — и свидетель начнет не вспоминать, а защищаться, исправлять собственные слова, отматывать признание назад. Поэтому Чонгук лишь медленно кивнул, смягчив голос.

— Вы вспомните все, что сможете. Не сейчас — возможно, через минуту, через десять, когда перестанете бояться собственной памяти. Где стояли, какой свет был в гостиной, слышали ли шаги, хлопок двери, звук стекла, любое слово. Даже если оно кажется вам бессмысленным.

Сухён кивнул, не поднимая головы.

Чонгук медленно перевел взгляд на телефон, где продолжала идти запись.

— Вы придете ко мне и расскажете все.

Ответить Сухён не успел. Дверь в столовую открылась, отчего у того дернулись плечи. Чонгук не повернулся сразу, только задержал взгляд на лице официанта и увидел, как тот побледнел еще сильнее.

В столовую вошли трое: Юнги, Хосок и Чимин.

— Мы помешали? — спросил Юнги.

Тэхён откинулся на спинку стула, но Чонгук краем глаза заметил, как изменились его пальцы на подлокотнике: расслабленная поза осталась прежней, а рука напряглась.

Сухён опустил голову так низко, будто надеялся, что стол скроет его лицо. Если вошедшие ничего не слышали, его страх мог показаться обычной слабостью после допроса; если слышали — он только что понял, что сказал лишнее.

Чонгук выключил запись.

Тэхён положил ладонь на его бедро.

— Это зависит от того, зачем вы пришли, — произнес Чонгук.